Постмортем

Поплывшая синяя печать внизу содержала слово «Спас» заглавными буквами и нечитабельные номера по периметру. Я зачем-то аккуратно свернул расписку в восемь раз и положил в бумажник. Тем временем, вернулся мой водитель.

– Простите, – выдавил он, пристегиваясь. – Сейчас быстро до отеля доедем, минут за десять.

Он выглядел совершенно вымотанным, в глаза мне старался не смотреть. Я миролюбиво ответил:

– Ничего страшного. Я пока больным детям помог.

– А… Много дали?

– Тысячу.

– Странно. Обычно больше просят.

Хотя это же все детям, тут много не бывает.

Остаток пути ехали молча. Под Ленинградским мостом блестела фонарями набережной черная вода в похожей на шрам полынье. У отеля таксист удивил меня в последний раз. Он вышел из машины, сам открыл багажник и вручил мне сумку, отряхнув ее от натекшей с брезента воды. Наклонившись ко мне, тихо проговорил:

– Вы бы одевались попроще. Видно, что москвич. Здесь не надо так. Не любят.

Сетевой отель порадовал уютом и вежливостью, эдакий остров комфорта и нездешних широких улыбок, ограниченный лишь стеклянными дверьми и лимитами вашей кредитки.

Симпатичная девушка протянула мне ключ-карту, и спустя пару минут я разглядывал вечерний город из окна номера на пятом этаже. Уютный покой нарушало лишь тихое ворчание кофемашины у меня за спиной. Я включил ее, едва вошел.

А передо мной расстилалась центральная улица Ленина с торговыми домами начала прошлого века, сказочная, благополучная, укутанная снегом. Не спеша ехали домой служащие, студенты веселыми компаниями шли вверх и вниз по тротуарам, сияли огни рекламы.

Парень в зимнем камуфляже и с красной повязкой казачьей дружины на руке прохаживался из стороны в сторону вдоль витрины кондитерской.

Кофе был готов, я сел в кресло перед окном и медленно отпил. Американо показался мне необыкновенно вкусным, улица передо мной больше походила на новогоднюю открытку, тишина и спокойствие обволакивали меня вот уже во второй раз за этот вечер: по дороге из аэропорта, вдоль заснеженных елей, и теперь.

Я не без усилия стряхнул сладкое оцепенение и залпом допил кофе. Легонько стукнуло слева между макушкой и затылком, мигрень вновь пошла на приступ.

– Ну нет, Рома, – громким спокойным голосом сказал я себе. – Здесь ты ничего не поймешь и ничего не напишешь. Надо менять обстановку.

Приятели считают меня психом. А все потому, что к работе я подхожу с шизофренической, по их мнению, серьезностью.