Дорога к сыну

Люди справлялись о здоровье больного, приносили угощения, помогали ему по хозяйству и с тревогой смотрели на тёмный экран телевизора.

Вроде бы, всё оставалось прежним и единым, но разрозненные части целого приобрели новый привкус времени и новое звучание прежнего мира. Да и сам хозяин большого гостеприимного и радушного дома не был уже тем, прежним стариком. В его лице появилось новое, грустное и более одинокое чувство – чувство круговорота человеческих судеб, старых ошибок и новых открытий.

То были открытия того, как мало знаем других и ещё меньше самих себя…

Видимо, Якубу, как сказал поэт, «настал черёд навстречу старости своей открыть с поклоном дверь».

Казалось, на лицо человека накинули сетку дождя из тончайших и прозрачнейших струй и потребовали носить, не снимая. Казалось, что лицо, оставаясь прежним, всё же стало другим. Особенно, если смотреть на него при закате солнца. Ты видел, как на страницы лет ложатся длинные тени морщин. Неужели листок старика скоро отлетит от ветки дерева земного бытия?

Люди быстро привыкают ко всему, если это не мешает их жизни, и уже успели привыкнуть к этим чудачествам, или таинствам и священнодействиям хозяина дома, которые стали негласным ритуалом памяти и воплощением живой любви.

Только не могли привыкнуть к слепоте, которая мутными франкскими стёклами, очками, легла на старческие глаза, и никто из смертных не в силах снять эти очки.

Только по-прежнему гасли звёзды и загорались зори, кончалась ночь, и начинался день, и Якуб Дилкушод, как ветка с тяжёлыми плодами, свой низкий отдавал поклон окружающему миру, а душа его на крыльях мысли устремлялась под высокий чистый взгляд Всевышнего.

И однажды в унылой череде ранних зимних вечеров, стариковская душа не удержала тревоги, и та из груди старика через голову вырвалась наружу чёрной птицей печали, забилась в тесноте человеческого жилища, а после сжалась до размера печного уголька, упала, но не погасла.

Поднялся старик, вытянул вперёд правую руку, на ощупь подошёл к тому месту, наклонился, подобрал уголёк, вложил назад, в своё сердце, и, уже в который раз, заученно подошёл к старому дутару, по-прежнему висевшему на стене.

Эти струны, как говорил Якуб, ещё помнят руки любимой Саодат, когда она была молодой, красивой и здоровой – живой, и помнят неловкие пальчики Азиза, когда был тот ребёнком, искренно любящим своего отца.