Миллениум

Искоса наблюдая за их действиями, чтобы сориентироваться и не опоздать – поезд стоял всего две минуты, я смотрел на женщину, заставляя себя молчать, чтобы не сделать ещё какую-нибудь глупость и чтобы не выглядеть пошлым в собственных глазах. Заворожённая моим суровым взглядом, она тоже ничего не говорила, до конца не уверенная, не обозналась ли? Я резко положил на прилавок киоска, под самый подбородок женщины, свою игрушку, лишь бы отвлечь её внимание от моего лица, и стал спиной отступать к вагону. Женщина схватила деревяшку, продолжая смотреть снизу вверх, я тоже был не в силах оторваться от её прозрачных, выплаканных глаз.

Эти глаза… они сказали о многом. О том, что девушка ждала меня три года, писала письма в пустоту, работала в редакции газеты, с каждым годом теряя к ней интерес, пока не поняла, что всё закончилось в тот момент, когда мы разомкнули свои объятия за старым газетным киоском и я вспрыгнул в поезд. Она поняла это и ужаснулась. Ужаснулся и я сейчас.

«Безумие! Разве можно было так погубить свою жизнь? Из-за необдуманного, второпях брошенного обещания? – подумал я раздражённо, со злостью отворачиваясь от ожидающих глаз женщины и прыгая на подножку вагона.

 – И это к ней я хотел вернуться?..»

    30 июля 2012, Китай

Жуть…

Виктория, дочка начальницы студенческого общежития, сидит на кухне у своих подружек, в их маленькой квартирке, которую Ольга с Тамарой снимают «пополам на пополам», и с важным, таинственным видом говорит, взволнованно вдыхая сигаретный дым:

– Ой, девочки! Вы не представляете, как это было неприятно!

Она указательным пальцем стряхивает пепел в белое блюдечко, час назад поставленное Ольгой на середину стола и уже полное окурков, тушит сигарету, окунув её в кружку с кофе, давно остывшим и сплошь покрытым плёнкой пепла, берёт следующую, нетерпеливо и жадно прикуривает, как после большого и вынужденного перерыва, и глубоко затягивается.

Её круглые, как у совы, глаза под впечатлением воспоминаний стали глупыми, хотя квадратное лицо с выщипанными в ниточку бровями и мясистым носом выражает некоторую серьёзность. Вика считает себя взрослой в этот момент.

– Ой, девчонки! – повторяет она. – Очень неприятно, скажу я вам. Общая палата, общий туалет, на обед бурда, родильный зал человек на восемь… и вообще жуть! Жуть!!! Представляете, это был мальчик. Живой. Красненький, с ма-а-аленькими ручками и ножками! Вот такими! Я успела рассмотреть, специально перед моим лицом держали.