Не будь жестоким, ласковый апрель

Ирина уговаривала себя не волноваться, помня наставления Людмилы, что о страшном сообщат сразу же, а если телефон молчит, то беспокоиться не о чем.

– Ириша, я купил машину, – с порога радостно объявил Николай, показывая ей связку ключей.

– Какую машину? Мы же все деньги потратили.

– Ты знаешь, случайно подвернулись «Жигули», совсем недорого. Всего пять лет на ходу, в отличном состоянии. А деньги отец оставил, сказал: вместо подарка к свадьбе. Правда, на машину было маловато, но нам сегодня зарплату выдали – как раз хватило.

Ну, пойдем, я тебе покажу, – Николай увлек Ирину к кухонному окну. – Смотри, стоит белая «ласточка».

– Слушай, как везет тебе. Ну, прямо все на тарелочке преподносят. Полковой батя квартиру подарил, родной – машину. Даже не генеральский, а просто царский подарок – беленький, розовой ленточкой осталось перевязать.

– Может, хватит уже меня отцом упрекать. Придумай что-нибудь другое.

– А что придумывать? Я в нашей семье не в счет, куда деньги тратить, со мной советоваться не обязательно.

А есть мы до следующей получки месяц что будем?

– Картошку с капустой. Сейчас, осенью, бабушки овощи дешево продают.

– Без мяса ты, пожалуй, через неделю первый взвоешь. Хотя моей мизерной получки все равно только на хлеб и картошку хватит.

– Ты уж свой вклад в семейный бюджет не преуменьшай.

– Ах, все-таки мы – семья! Ладно, не в деньгах дело. Просто ты меня ни во что не ставишь. Все, я ни о чем больше не хочу говорить с тобой, – Ирина с силой оттолкнула от себя мужа, который пытался обнять ее и как-то успокоить.

Она ушла в комнату и захлопнула за собой дверь, которая обычно никогда не закрывалась. Николай разозлился, бросил на кухонный стол ключи от машины и выскочил из квартиры. Она слышала, как щелкнул английский замок на входной двери.

Они сидели с Юрой у Мурановых на кухне, и Николай спрашивал друга:

– Скажи, чего ей надо, а?

– Ну, поругались, с кем не бывает.

– Вы с Людмилой тоже ругаетесь?

– Сейчас уже редко, – засмеялся Юра.

 – А первое время из-за пустяков, бывало, собачились. Когда Петька только родился, прихожу домой, сидит плачет. Почему, не говорит. Я и так, и эдак, слезы еще сильнее. Хожу психую, вспоминаю, в чем провинился.

– Зато Ирина, наверное, вообще плакать не умеет. Когда она злится, глаза темнеют, как небо перед ливнем, но ни одной ее слезы я не видел.

– Слушай, может, выпьешь, успокоишься?

– Нет.