ЕВРЕЯМИ СТАНУТ ВСЕ

Иначе как они смогли бы

распознать по запаху

и полностью восстановить

сложный древнегреческий текст

двухтысячелетней давности

с рисунками и чертежами?

Конфуций увлеченно возрождал

вслед за мухами

букву за буквой

и все больше уходил

в древние Грецию и Египет.

Так, вслед за Оксфордом,

Университет получил

совершенно неизвестную рукопись Герона Александрийского.

С тех пор как восстановленная рукопись

переместилась в университетскую библиотеку,

здания Университета

были традиционно полны мухами.

Благодарные мухи искренне полюбили Университет

и, кроме рукописи Герона Александрийского,

им вскоре стала нравиться

вся университетская атмосфера.

Кумиром Конфуция стал Герон.

Книгопечатания во времена Герона еще не было.

Рукописи хранились

в знаменитой Александрийской библиотеке,

которая была сожжена.

Большинство его трудов не уцелело,

дошли отдельные копии работ.

О самом Героне мы не знаем ничего,

даже меньше, чем об Архимеде.

В одной из книг он описал

знаменитое солнечное затмение

и так мы примерно узнали

веху его жизни —

почти современник Христа и Клеопатры.

Центром учебы и мудрости,

после дряхлеющих, дремлющих и философствующих Афин,

стала молодая эллинистическая египетская Александрия.

Там тогда и говорили по-гречески.

И Герон, вслед за Пифагором и Архимедом,

двинулся в новую перспективную Александрию,

в обновленный античный Египет.

Тогда уже многие ездили в Египет

за наукой и образованием.

Глядя на рисунки Герона,

Конфуций строил забавные машинки

и выставлял их в шкафу.

Мать Графиня меняла ноги,

была занята собой и домом.

Граф не одобрял выбор Конфуция.

Конец их конфликту положила

обычно рассудительная,

но в тот день тоже задумавшаяся лошадь.

На самом краю оледеневшей улицы она оступилась

и карета,

торпедой, снарядом,

заряженным мечтающим Графом,

грозя разнести Рынок,

понеслась по остекленевшему откосу Крутого спуска вниз.

Только чудесная глубокая и безбрежная лужа

спасла Рынок

от таранного штурма,

а Графа – от судьбы боеголовки.

Может быть золотущие рыбины

ощущали какие-то рыбьи угрызения совести

перед Графом

и так, спасая ему жизнь,

вину заглаживали.

И это тоже был знак.

Залитый грязью разбитый Граф выбрался из кареты,

посмотрел наверх

и тут его осенило.