Калинов мост

Колчан часов выбрасывает стрелы

в мои минуты,

годы

и века,

но «я не верю!»

вдруг издалека

мне кто-то бросит безрассудно смело.

Чему не верят?

Содранным рукам

или глазам, до срока опустевшим,

или стихам, родиться не успевшим,

как маленьким печальным родникам?

Я не прошу заступничества зим

перед своей зимою неизбежной.

Но, может, на скрижали этой грешной

мне скажет вдруг такой же нелюдим:

– Я верю, друг, и верую стихам.

«Жалкий жест…»

Жалкий жест.

И сожаленье.

И рычание толпы.

Аура стихотворенья.

И гробы.

Гробы.

Гробы.

Топот ног.

Придых в затылок.

Бесконечный страшный сон.

Звон к вечерне.

Звон бутылок.

Пустословия трезвон.

Снова встретят по одёжке

да верёвкой через сук.

Со стола сметаю крошки —

вороньё кормить из рук.

И небрежным жестом царским

душу чёрту отдаю.

И окно бельмом январским

смотрит в комнату мою.

«Мне бы лечь и уставиться в ночь…»

Мне бы лечь и уставиться в ночь,

и послушать гудящую печь.

Воду в ступе устал я толочь —

мне бы этой игрой пренебречь.

Но вокруг пустота – толчея,

все со ступками лезут вперёд,

чтоб водицы набрать из ручья.

И толчёт, и толчётся народ.

Я устал в пустоте от вещей

и не стал пробиваться в струю.

Вон нашёлся чудак половчей —

мигом ступку присвоил мою.

«Навзрыд…»

Навзрыд,

навзрыв,

навзгляд,

до шёпота навскрик,

когда терзает ад,

когда не дорог миг.

Сказать,

спросить,

успеть

не бросить в бренный шум

залапанную медь

своих протяжных дум.

Не сгинуть,

не пропасть,

растерзанным на треть.

И низко-низко пасть,

что б высоко взлететь.

КНЯЖНА

Крепки крепостные ворота

и глыбы гранитные – в рост.

Коль скоро посадят кого-то,

то выход один: на погост.

Здесь узники чахнут и верят

в скончаемость горя и тьмы.

И дремлет тюремщик-тетеря

в незыблемом мраке тюрьмы.

Княжна Тараканова к двери:

– Тюремщик,

ну, что ты там сиднем сидишь?

Мне было виденье —

грядёт наводненье,

я вижу нашествие крыс!

Тюремщик лениво прошамкал:

– Иди ты – гляди ты кака волхова, —

смахнул таракана на пол, —

зараза, ан тоже живёт однова…

Едва по задворкам забористый ветер

завыл, отпевая живых,

тюремщик очнулся, тюремщик приметил:

острог непривычен и тих.