Начистоту в ли-бемоле

Ты – его кость, сердцевина:

бросайся в землю, прорастай в сутулую реальность новыми снами, рощей снов, тайгой снов –

никто не вырубит, не сожжёт, не сделает из сна стул или виселицу.

Уснуть – стать материалом, к которому не притронется ничья рука, подвластным только Космосу и воображению.

Сон – маленькая смерть.

Отчего же боимся мы смерти большой?

Представь:

никогда

никогда

никогда

не просыпаться…

ОНА. Как? Вообще? Никогда-никогда?.

Ведь тишина означает: брат, я должна молчать.

С каждым словом нетвёрже шаг и иней типаж.

Три круга внимания – дантовская печать.

Я снаружи кругов.

Я выхожу в тираж.

Первый круг – это люди. И люди хотят войны.

Были кольца на пальцах; овация – пальцы в кровь.

Здесь война – не врасти в периметр, дёрнуть чеку основ…

Я по блату в пресс-ложе.

И я хочу тишины.

Я хочу, утомившись звуком, улечься к тебе под бок

и впечататься татуировкой в твои черты.

Чтобы были мы – ток, опускающий нам мосты,

оборот бесконечности

после тире дорог.

Город вынес меня за скобки, смял пыльным календарём.

Круг второй опустился к ночи, вцепился в озяблость рук.

Тишина – третий круг, очерченный фонарём.

В его свете ищу твою тень…

А тебя ни здесь, ни вокруг.

Тишина означает: брат, мне нельзя дышать.

С каждым выдохом, кажется, трачу тебя в себе.

Если были мы, дай мне об этом знать:

может, будем ещё – в каком-то

из октябрей.

ОН. Не говори, что знаешь, как выйти за круг дождя,

когда дождь постигает, кажется, самую суть вещей,

что пылятся внутри твоей черепной коробки.

Засов отодвинут (сорван), крышка откинута. Ждать,

когда что-то из этих (ненужных) станет чуть-чуть нужней

тем, для кого ты нежен, бессмысленно. Ведь, стоя в пробке,

люди не ищут путь – им надобен навигатор.

Людям не верен снег, под имбирно-пряничный латте

пляшущий, будто бы мягкий медведь на небе молча теряет вату,

и вокруг так бело и звонко, что у тебя вот – ёкает.

И у меня – ёкает.

А других – коробит.

(Потому что у них «гололёд», а не «зеркало города», «осадки» же, а не «хлопья»).

Не говори, что хочешь выйти за все пороги

многоимённой веры, ощерившейся крестами

с телеэкрана раненого пейзажа,

бросившегося с девятого этажа.