Крохи бытия

Ведь еще в Москве сказали —

в Брайтон Бич!» —

«Так пройдись, ведь рядом, детка!

Иль старо?» —

«Да совсем другая ветка

на метро…»

Писк правей: «Еще евреи…

мало, сел на нашу шею

этот зять…»

Бас левей: «Ну, коммунисты —

как-то ж вышли в программисты!

Что ж бежать…»

Чуть не в грудь: «Достанет нервов —

налетела эта стерва,

увезла…»

А вдогон: «В каком покое —

здесь у нас в соседях гои!» —

«Ну, дела!»

Сверху, снизу, как отмазка:

«Просишь ласки —

буржуазка!»

По сложившейся привычке:

«Ищешь стычки —

большевичка!»

И припев как бы с хворобы:

«Что с работой?.

Словно гул молвы вселенской,

по природе больше женский,

потому и справедливый,

где приливы и отливы,

как хронометр сердечный,

аритмично бесконечны:

«Вот свезло – в стране заклятой,

да еще и с пунктом пятым!» —

«Жили, что ж…» —

«Выживали, а не жили.

Не желает в этой гнили

молодежь!»

«Деды делали революцию

на потом.» —

«Перманентная экзекуция

бьет кнутом.»

Искалеченные судьбы:

«Нам до внуков дотянуть бы…»

Затаенные надежды:

«Слава богу, не невежды,

обретут свою дорогу

понемногу…»

* * *

Кони, Брайтон… Мудрый океан

променадом этим не смутится,

что ему до языков, до стран:

войны, договоры ли, границы

здесь по фене.

наискось от берега, где дети

лепят крепость, оттиском былым

что еще случается на свете,

все еще кому-то не с руки

поделить по праву твердь и воды.

Бедные еврейские совки,

так и не обретшие свободы…

Осень восьмая

(с митинга в Сиракузах)

Доан Холмaн

Осень восьмая минула со сборов, со стен

снятых, казалось, глаза намозоливших фоток,

но бесконечно родных, словно пенье сирен,

из-за которых за борт переваливал кто-то.

Переселенья хотя уж привычны – гусей

клинья неровные с клекотом тянутся к югу —

но возвратятся домой, как с войны Одиссей,

что виновато приникнет к уставшей подруге.