Крохи бытия

Сердце поэта заблудшего жаждало пули

так же ль, как два (до и после) глядели на крюк?

Что здесь первично? вторично? Заложники ритма,

где словоблудье с живым еще пульсом роднит,

время отрыва подходит… А если молитвой

стих не случится – путь к высшему напрочь закрыт?

Как дисгармония мира, февраль нескончаем,

реки мелеют: уже Ахерон переходится вброд,

сгинул охранник. Терпенье дотянет до мая?

Смутно. И тело уже от души отстает.

2

Не выношу я поэмы киклической, скучно дорогой

Той мне идти, где снует в разные стороны люд,

Ласк, расточаемых всем, избегаю я, брезгаю воду

Пить из колодца: претит общедоступное мне.

    Каллимах, составитель «Каталога Александрийской библитотеки»

Шестого февраля пришла зима.

Шел год 16-й начала третьей эры.

Узнать, кому был близок Каллимах,

отец библиографии, манеры

не позволяли – слишком был далек

учености налет александрийской.

С поэзии ж его лишь сотня строк

осталась и скорее для приписки

к тем профессионалам, что пришли

чрез толстые буклеты антологий.

Не выпало иначе – исполин

начитанности брел не той дорогой.

Поэзия легка, ее накал

не только в содержании на деле:

Арес был туп, как всякий генерал,

еще Гомер певал, зато в постели…

Как двух слиянье душ – всего пролог:

любовь любовью, только жаждет тело

еще чего-то, что Гефест не смог.

Слегка лишь Афродита покраснела…

Возможно, не об этом он читал,

край созерцая нефтяного шельфа.

Прикинуть, сколько желтый тут металл

нагрел бы рук… Он верил в Филадельфа

как в справедливость, не склоняясь ниц

и сохраняя право неучастья,

где книги еще как горят! «Таблиц»

остался свод, ну, и стихи, к несчастью…

Шестого февраля сменился вид

со снега ль? Третьей эре ль не до песен?

Рожок судьбы: он просто был забыт.

Я не забыт – я просто неизвестен.

К общности

Я был, наверно, неплохим отцом,

перемигнувшись, сыновья сказали б.

Переросли телами, но лицом

похожи все-таки, и спутаешь едва ли.

Страна сменилась, обжитье квартир,

а в общем не утрачен дух читальни.

Мне с ними шире становился мир,

как с женщинами глубже и печальней.

Я знал, не узы кровные роднят,

хотя и в этом привкус есть особый.

По жизни я ль их вел, они меня —

карабкались и падали бок-о-бок.