Юкагиры

Ведь знал он, —

Ответа тихо люди ждали.

Он понял все. Заговорили:

«Камлание начнем к обеду,

Детей с собою брать не надо,

Они накличут только беды.

Другой тордох сложить не трудно,

Ну а зачем?! – Шаман дивится:

«Камланить, ясно, у Даайыс,

Конечно, нынче не годится».

И снова все заговорили,

Старухи вовсе распалялись,

Никак нельзя, чтоб ребятишки

Все без присмотра оставались.

Решали женщины, волнуясь,

Кому из них с детьми остаться,

Чтоб, после всех вокруг событий,

Чужим рассказом наслаждаться.

Сводили счеты и мужчины,

Иные, правда, были счеты:

На дело важное скорее

Определить должны кого-то.

Нет дела, знают все, почетней,

У каждого на то желание:

Оберегать от бед шамана

На протяжении камлания.

Вдруг упадет шаман нечаянно, —

Беда большая приключится.

На землю рухнет он, и в миг тот

Непоправимое случится.

Померкнет свет тогда на небе,

От страха закричит народ:

И кто-нибудь тогда от страха,

Не справившись с собой, умрет!

И это допустить, все знают,

В любое время не годится,

И хочется мужчинам нынче

Среди других всех отличиться.

За спором все же не забыли,

Где им камлание собрать;

Митрей повел к себе шамана, —

Его тордох уже видать.

Митрей, зажиточный, оленный,

Из шкур отборных тот тордох,

И лучше, чем жена Митрея,

Гостей попотчевать не мог.

**************************

Как белолица и красива

Жена Митрея, что сейчас

Шамана потчевала мило,

Чуть улыбаясь, чуть смеясь.

Ей удалась уха на славу:

В ней молодой, здоровый чир,

С юколы, что к столу подали,

Уж, расплываясь, капал жир.

А оленины запах нежный

И молодой нос щекотал,

И аппетит шамана только

Он все сильнее возбуждал.

Шаман все ел так торопливо

И свой желудок насыщал.

Казалась, будто целый месяц

Старик- шаман голодовал.

Хозяйка ставила, как прежде,

С улыбкой, яства перед ним,

Но, уж наевшись до предела,

Шамана не смутил налим.

Обложен печенью, на блюде

Он красовался средь стола:

Тинениут, смеясь, вздохнула,

Что гостю угодить смогла.

**************************

За утром вслед уже и полдень

В селенье будто бы спешил,

Лучистым ярким своим светом

Поляны он все ослепил.

Весенний, юный, очень нежный,

Застыл он словно над рекой,

И над землею он уставшей,

Казалось, воцарил покой.