КИПЧАК В АНТАРКТИДЕ

Явственно всплывала сцена, как сойдя со ступенек лабораторного корпуса, наступаю на рельсы, и вдруг на меня мчится трамвай…

Но тотчас болезненно понимаю, что все это чушь, так как рядом с нами нет трамвайной линии. Наверно, недавно прочтенный Булгаков навеял. Решил обратиться к народу.

В палате, подсвечиваемой только луной из распахнутого окна надо мной, было шесть коек, расставленных с явной экономией места. На них посапывали, кряхтели и похрапывали.

На тихо заданный и вроде невинный вопрос:

– Ребята, а я где? – услышал слева хрипло нервное:

– Не на Каблукова.

Понимая, что раздражаю, все же осмелился поинтересоваться:

– А сегодня какое число?

С койки у входа, как потом узнал, отреагировал товарищ из криминального мира с ножевым ранением:

– Э-э! Ты задолбал. Уже четвертый раз одно и то же спрашиваешь. Спи. Утром узнаешь.

То, что я уже всем надоел, хотя думал: обращаюсь к ним в первый раз, то, что не помню событий, да и то, что лежу с перебинтованной головой, сразу же объяснило мне, почему разговор начался с упоминания психушки на Каблукова.

Из меня вырвалось отчаянное:

– Всё, накрылась моя Антарктида!

В палате сразу стало тягостно тихо, даже прекратили храпеть.

Что я не псих, все c облегчением осознали, когда за полчаса до утреннего обхода Мурик на уже им же починенном велике прилетел справиться о моем состоянии.

Разговор шел через открытое окно третьего этажа, и в палате слышали всё так же хорошо, как и мой друг. Ему было внятно разъяснено, что к чему, и были переданы просьбы, какие надо подготовить письма к приезду декана, если меня отсюда нескоро выпустят.

Мурик тоже работал на физфаке, а потому понимал все с полуслова. Но самое главное он, рассказав о случившемся, подготовил меня к встрече с врачами.

Слава Всевышнему, но, кроме временной амнезии, других явных симптомов сотрясения мозга или легкого помешательства мой молодой организм не выдал. Поэтому бойкие воспоминания о происшедшем накануне и показания нормального функционирования органов усыпили бдительность эскулапов, и в тот же день я оказался дома.

Без записей в «Учетную карточку больного». Предстояла отборочная медкомиссия, а перед ней надо быть чистым, «как большевик перед Лениным».

Кстати, у меня были причины побаиваться этой комиссии: иногда побаливал желудок, голова, а главное, на непогоду часто болело колено. Уже потом в Антарктиде врачи, с которыми я крепко сдружился, в течение зимовки лечили его. И, что отрадно отметить, – вылечили.