Промежуток

Потому что тело перебросило вперед, и слово вышло на выдохе.

– Ты скажешь: так мы не договаривались.

– Уезжай.

– Впусти.

– Не заставляй меня делать тебе больно, Дарт.

– А я хочу. Мы давно не виделись.

– Нет.

– Почему?

– Ты знаешь.

Шипящие все смягчают, а русский перенасыщен ими, растворяя горечь в шорохах и шелестах.

– Хочу услышать это от тебя.

– Да что мне сделать, чтобы больше не оказываться в такой ситуации??? Я. Тебя. Не. Люблю.

Необратимо. Ослепительно-белый холод заполнил все. Светлые ресницы (мне не хотелось смотреть) все-таки дрогнули.

– И не рассчитывал.

– Прости меня, Дарт.

– Конечно.

– Но сил на беседы нет.

– Я покормлю. Все будет хорошо.

– Нет.

– У меня есть для тебя инфа.

– Ты от…

И ладонь, пахнущая дорогой, накрыла рот.

– Не здесь.

Оторвав от косяка, перебросил меня на плечо, как длинное полотенце, и шагнул в прихожую.

– Закрой балкон, – тихо и властно сказал.

Подчинилась.

– В ванную.

– Это уже насилие, не?

– Не. – Улыбнулся и стащил с себя горб рюкзака. – Так у тебя можно вымыть руки?

2. Дарт

«Бог тревог… мой бог тревог», – бормочет за спиной, пока я держу ладони под струей воды, пытаясь отформатировать то, что хочу ей сказать. Мои аргументы должны быть единственно точными – а ведь она упряма, как строй строптивых. Но я буду точным. Она встревожена до крайности.

А я пройду, как иголка – между долевой и утком. Я буду братом. Тысячей нежных братьев. Не прикасающихся. Я вытащу ее. Ладони слиплись в воде. Не трогать. Кожей спины я слышу дыхание легкого тела, колебания выпуклого и вогнутого, и это волнует до тьмы под веками, до тошноты. Мне приходится прижаться к низкой фаянсовой раковине, чтобы сдержать эрекцию. Прохлада и твердость фаянса сквозь грубость джинсовки. Неизвестно, кто тверже – я или он. Теснота убогой ванны с отклеившимися тут и там обоями.

Надеюсь, эта тщета/нищета означает отсутствие прослушки. Надеюсь, у них по крайней мере есть вкус. Что им слушать – ее стоны, чье-то рычанье? Мне становится душно. Он любил ее здесь. Я любил ее здесь.

…Я помню, как до всего (я привез, она плакала, говорила о нем, дрожала, спотыкалась и падала из одной моей ладони в другую, уменьшалась и падала, как комочек мокрого пуха) мыл ее в этой старой ванне со сломанным душем.