Боря, выйди с моря 2. Одесские рассказы

Женька был уже пьян, но всё равно выпил с Изей, не расставаясь с гитарой, которая обычно спокойно висела над его кроватью, и, коротко обрисовав ситуацию, тоскливо запел:

Всю ночь за стеной ворковала гитара,

Сосед-прощелыга крутил юбилей,

А два понятых, словно два санитара,

А два понятых, словно два санитара,

Зевая, томились у черных дверей.

Он пел о щелкунчике, простофиле, ввязавшемся в чужое похмелье, о двух королевах, рядом сидевших, бездарно куривших и коривших себя за небрежный кивок на вокзале, и второпях не сказанное слово.

– Я плевать на них хотел! Мною командовать они не будут! Я сво-бо-ден! Да, да! Сво-бо-ден! – вопил Женька, размахивая указательным пальцем и чуть ли не тыча им Изе в лицо. – Нас гнали из страны в страну, как убойное стадо, нас убивали Хмельницкий, Пилсудский и ещё две сотни пидорасов, но ни хрена! Мы никогда не были и не будем рабами!

Он плакал, пил, и вместе с ним Изя тоже плакал и пил, и с каждым новым стаканом обиду вытесняла дикая злость: как, по какому праву ОНИ смеют решать, что и как ему делать, где жить и кем работать?!

Наташа приехала к Женьке очень поздно, встревоженная, что его до сих пор нет на Гайдара, и, зная уже об отказе, спокойно произнесла, убирая стаканы и пустую бутыль:

– Успокойтесь, мальчики, ещё не вечер! Пока петух не прокукарекал три раза, рано петь амен.

Не мы первые, не мы и последние. Будем пробиваться. Вплоть до ЦК!

У Женьки пропал запал, он повесил гитару и грустно сказал:

– У нас могут отобрать всё.

Всё, кроме внутренней независимости. Мы ещё посмотрим, кто упёртее и непреклоннее, – он закурил сигарету и зло выговорил: «Пусть сперва отсосут молоко у пожилого ёжика в Булонском лесу».

– Эти песни ты сам сочинил? – спросил Изя, восхищённо глядя на Левита, за которым ранее не наблюдал подобных талантов. – Когда успел?

– Нет, – улыбнулся Женька дремучести Парикмахера, – это Галич. Стыдно не знать.

– Могу и не знать. Кто он?

– Поэт, драматург, композитор.

Что ещё? Диссидент.

– А… – вспомнил Изя статью в газете о грязном поэте, высланном из страны за сочинение антисоветских пасквилей.

– Могу дать стихи его, – Женька вынул из глубины шкафа самодельно переплетённый сборник машинописных текстов и положил перед Изей на стол. – Просветись.

– Нет, спасибо, в следующий раз, – отшатнулся Изя от крамольного сборника. – Мне пора домой. Шелла волнуется, когда я поздно прихожу.