Эпифании Марии

Повалил густой розовый дым, и мы заскользили по водной глади к берегу…

Белые розы, которые ты подарил мне, благоухают белыми водными лилиями. И в них та же чистота первозданной изваянности. Я не могу налюбоваться ими. Как не могу налюбоваться Божественной искрой в тебе. Если бы это были алые розы, я писала бы о неуёмности своего любования. Но эти царственные бутоны сбивают волну страстности в белый плотный свиток, внутри которого, я знаю, запечатлены золотые письмена.

Было время, я боялась штампов. Но пришёл день, и я поняла, что есть незыблемые символы.

Среди всех цветов, полученных мною в дар, я приняла только два букета. Твой и тот, первый, в день моего пятнадцатилетия, что мне подарили в посёлке Криуляны Молдавской области.

Там мы, московские школьники, проходили трудовую практику: пололи гладиолусы. Бескрайнее поле, заросшее по пояс сорняками. А местные ребята, не знаю, чем занимались днём, вечером же крутились у нас: подпаивали мальчишек, заигрывали с девчонками. Наши руководители решили отметить дни рождения двух человек и организовали посиделки, на которые почему-то пригласили этих крутых парней.

Не помню, что подарили Мише Молчанову. Я же от смущения не знала, куда глаза деть. Особенно после того, как незнакомый парень торжественно преподнёс мне единственную розу. Но зато какую! Это была гигантская роза. Если бы её мерили на вес, как местные помидоры, то я сказала бы «кило двести». Или по размерам можно было бы соотнести ее с дыней-колхозницей… Но как можно обходиться в оценках таким образом с Розой! Может быть, из-за этого случая я охладела к дарёным цветам, и особенно к розам.

Долгое время любила я скромные лесные и полевые цветы: ландыши, которые в Болгарии называют «девичьей слезой», лесные фиалки, луговую гвоздику, васильки. Позже – цветы кустарников: бересклет и снежноягодник.

Когда мне исполнилось двенадцать лет, в то самое лето отдыха на Голубых озёрах, я по возвращении домой сидела за обедом напротив мамы, печатающей на машинке. Вдруг мама заплакала.

Я очень испугалась за неё и почему-то подумала, что она беременна и поэтому боится. «Ну ничего, – подумала я. – Справимся, мама родит, и всё будет у нас хорошо».

Однако я ошибалась.

Мама долго не решалась сказать мне о причине своих слёз, но, наконец, набравшись духу, пригвоздила меня к стулу:

– Машенька, только скажи, что ты не будешь расстраиваться! – и я пообещала. – Ты знаешь, произошло ужасное: Слава Кудрявцев умер!

Слава был мальчиком из моего класса.