Машина пространства

Потом продолжил:

– Изоврется культура сама себе, нагородит символов столько, что они уже не поддаются никакой иерархии… До определенных пор можно членами мериться, а потом приходится все это собственное культурное дерьмо разгребать, скрещивая реальные шпаги или ядерные боеголовки. Тогда и наступает война, время культурного саморазоблачения, в котором все сметается и остается только самое необходимое и естественное. Это, – он рассеянно поискал глазами вокруг, – как стол перевернуть, а потом накрыть заново.

Шадрин подумал, что Менещихин может перевернуть, если выпьет еще стакан, с него станется.

– Но ведь люди гибнут, – пересохшими губами напомнил Шадрин.

– Тех, кто погибли, жалко, – согласился Менещихин, стряхивая пепел в блюдце. – Но еще жальче тех, кто уцелел. Им для своих детей приходится сочинять сказки, что рейхсмаршал Геринг – это просто Карлсон, который живет на крыше.

– Карлсон – маршал Геринг? – удивился Шадрин.

– Что, не веришь? – догадался майор, заметив, как у страдающего после вчерашнего старлея непроизвольно открылся рот.

 – А ты почитай дневники Астрид Линдгрен, – с жаром убежденности посоветовал он. – Летающий толстый командующий люфтваффе с кокаиновым моторчиком в жопе. Ты не догадываешься, с чего это Карлсона так пробивало на сладкое? Притом, заметь, шведы их союзниками были. Так-то. – Менещихин многозначительно цокнул языком.

Шадрин восхищенно рассмеялся. Ему показалось, что майор в сегодняшних сентенциях перещеголял сам себя.

– Так вот я и говорю, что, если глубоко копнуть, проблема в том, что выживший на войне человек попадает в совершенно иное пространство, в буквальном смысле в другой мир, в котором его встречают новые культурные символы и смыслы, а также новые знаки отличия, разумеется.

В этом другом мире ему очень трудно адаптироваться. И тогда о чем он спрашивает?

– О чем? – снова подыграл Шадрин.

Менещихин стукнул кулаком по столешнице, так что подпрыгнула и зазвенела посуда.

– Я за что, мать вашу, воевал! За то, чтобы ни хрена теперь не понимать?! Но в том-то и трагедия, что солдат возвращается всегда не с той войны, на которую уходил, – охрипшим от волнения голосом изрек Менещихин.

 – И мобилизует его не товарищ военком, а театр «Ленком». Э-хе-хе, знал бы ты, что несли деятели культуры в одна тысяча девятьсот четырнадцатом году, чтобы войны русскому человеку было никак не избежать, – печально, по-ремарковски, подытожил он.

Майор затушил сигарету и тут же полез за второй.