Окаменелые сердца, или Медуза Горгона

А то мы уж боялись за вас: не умерли ли и вы тоже: дыхания у вас почти не было слышно.

– Ничего, Аня, жив, но мне очень плохо.

– Я понимаю: вы несколько дней ничего не ели, а все пили и пили…. Я вот о чем хотела поговорить: не согласились бы вы переехать в Дом престарелых: там будет за вами уход, может, новую семью себе найдете?..

– Да, Аня, конечно… это лучший вариант.

– Ну вот и хорошо. Отдыхайте, высыпайтесь и больше, пожалуйста, не пейте.

Да… а выпить-то сейчас надо, просто необходимо.

Павел Александрович подошел к стенке и выдвинул ящик, где лежали их с женой деньги. Ничего. Все перешарил и перебрал – ни копейки. Что-то осталось в кошельке: на дешевое вино как будто хватит. Но, кроме кошелька в пиджаке, ничего не было: ни мобильника, ни записной книжки с адресами друзей. Остались ключи и часы на руке. Он пошел к Ане.

– Аня, у меня деньги пропали и телефон. Когда Иру хоронили, много народу было – кто-то взял, наверное.

Аня мыла посуду:

– А где у вас деньги лежали?

– В стенке, в ящике: там мы с Ирой хранили.

Так надо было спрятать их, а вы сразу напились и отключились.

Павел Александрович поскреб в затылке:

– Да-а… значит, украли.

Аня обернулась к нему:

– А телефон, наверное, Гоша взял, когда остался сидеть с вами… он на руку нечист.

– Муж твоей подруги…

– Да, с ним такое бывало, когда его никто не видел. Но мы с ним поговорим, не волнуйтесь, обязательно поговорим.

– Он не скажет.

Аня продолжала мыть посуду.

Хотя бы чашку чая предложила. Нет, она прекрасно держала себя в руках: деловито, равнодушно, и в этом Павел Александрович тоже видел свое осуждение.

– Это же надо так напиться: вас, как бревно, перенесли в нашу комнату, вы ничего не чувствуете, не видите.

– Нет, я встал, подошел к гробу и увидел Иру такой далекой от меня: лицо ее было скрыто за прозрачной целлофановой маской. У нее был царственный вид с белой лентой на лбу, и я в восхищении сказал: «Царица!»

– А на следующий день Марфа Игнатьевна уговаривала вас не пить, ругала.

Вы согласились, но опять напились.

– Да… – вздохнул Павел Александрович и вышел на улицу.

Здесь по-прежнему светило солнце, гулял весенний ветерок – ничего не изменилось. Нет, изменилось: Павел Александрович смотрел на давно знакомые предметы и их будто не видел: в его душе сейчас было это серое, беспросветное марево, и оно наглухо закрывало мир перед ним.