Из двух тысячелетий. Проза и стихи, принесенные ветром Заволжья

– Кого ты представляешь, зачем ты здесь на нашей малой родине? Отвечай, пока не поколотили.

– Меня? Ха- ха – ха! – раздалось по речке, словно лодочный мотор заработал.– Смотри, Ибрагим, какие смелые ребята, – и достал из перемета свой кнут, распрямившийся как змея в смертельном броске.

Мгновенье, и перехватила рука кнут, выдернула из седла Фрола Погоняло, и уже лежал он, выкатив от страха глаза, у ног Ванюши.

– Если с этим отродьем биться, то я согласен, – начал он стегать кнутом самого Погоняло. Старался не бить сильно, но рваные полосы оставались на спине дорогой из тонкой замши куртки.

Второго наездника вытащил из седла Еруслан.

– Пока бить тебя не будем, скажи Елене Прекрасной, чтобы утихомирилась. Доберемся и до нее. Проваливайте, лошадей реквизируем как частицу ее долга за наш скот.

– Подожди, Ерусланушка, во всем должна быть справедливость. Он тоже виноват и пусть попляшет. Ну? – посмотрел Ванюша на Ибрагима.

– Я могу только лезгинку.

– Давай.

И пошел Ибрагим в пляс вокруг дуба израненного:

– Асса!

Незваные гости исчезли так же быстро, как и появились, хотя были уже без лошадей.

Еруслану Мокроусу показалось, что переборщил Ванюша Степняк, и надо было сначала поговорить с ними.

– Почему такой хмурый? Это начало пути, и дороги назад нет, зло должно быть наказано, – Ванюша Степняк, перебросив ногу через лошадь, сел в седло.– Маловат Боливар, не вынесет, нужен битюг массивнее. В путь, крестьянские богатыри, помчимся туда, не зная куда, найдем то, не зная что.

Решили войти в сказку, смелее.– И они поскакали, обгоняя мячи – колючки, которые все еще гонял по степному бескрайнему полю ветер. Вслед им радостно махал выкрученными ветвями согнутый до тына Ванюшей старый дуб: слава Богу, устоял.

За Узенем поникла от жары даже полынь, катились к горизонту волны ковыля, пробивавшегося сединой на брошенной земле. Стареет без ухода русское поле, не звенит спелыми колосьями злаков, не украшают его отары овец, похожие на опустившиеся отдохнуть облака.

Трое неслись на скакунах к Синегорью. Ванюша пел песню о черноглазой казачке, Мотя Узенский горевал о прожитых напрасно годах, Еруслан Мокроус был мрачен и сосредоточен.

– Разъедемся, – остановил коня Ванюша Степняк, – один – к сайгачке, другой – к Иргизу, а мне все равно к кому, лишь бы померяться силой, обиду унять, тоску развеять.

– По большой любви ты тоскуешь, не встретилась она пока тебе. Каждый, как оспой, переболевает ею, если не сделать прививку.