Мой черный ангел. Лапы и хвосты

Кеша сбежал от нас на рассвете и сказал, что он будет захаживать в гости, чтобы посмотреть как тут наше житье-бытье течет.

– Раз уж ты сам в наши владения вернулся, – говорил он, усмехаясь, – то поживем по соседству, почаёвничаем, у меня- то после твоего побега своего кота больше и не было.

В то утро я сам забрался на диван к Алине, улегся у нее в ногах, знал, что она меня не прогонит. Человеческое тепло – это такая большая редкость в нашей жизни, что без него как-то все не то, да все не так. И кто придумал, что коты живут сами по себе.

Конечно, мы не усердствуем так, как собаки, нам этого не нужно, но без человека очень плохо. Это вам любой кот скажет, конечно, если он не одичал от того, что родился на трубе или в подвале и ничего хорошего от людей никогда не видел.

Но вот у меня все не так печально оказалось к моей радости. Но тяжелая серая туча надвигалась. В этот день мне что-то не спалось, а это знак для кота не очень хороший.

Я сидел на подоконнике и смотрел, как кружился и падал снег.

И было это так красиво, зачаровывало прямо. Может мой первый Домовой заставил меня вспомнить те дни и пережить их снова.

Алина не отрывалась от своей работы, у нее было что-то срочное и важное. Но мне никогда не надо было много внимания. Умиротворенность прекрасна сама по себе. Я точно не знаю, что это такое, просто почувствовал, что это так и есть в моей жизни теперь. И хотелось навсегда запомнить вот это состояние прекрасное. Ведь если верить Домовым, даже тому, что они не говорили, что скрывали, то растает снег, а вместе с ним и радости мои тоже могут пропасть.

Глава 17 Тревожно

Все было хорошо, просто замечательно какое-то время, а потом все в один миг заболело. Сначала я даже и заметил этого, отмахивался, был уверен, что пройдет так же быстро, как и началось. Но боль не проходила. Она стихала, тогда я мог спокойно заснуть на своем диване, и начиналась снова. На животе засыпать я уже не мог, только на спине еще можно было спать или на боку.

Несколько дней еще я мог скрыть от Алины свое болезненное состояние. И Домовой пока ничего не замечал или только делал вид, что не замечает, ведь он все знал заранее. Просто решил, наверное, что молчать будет до конца, мне тоже не хотелось о том говорить, казалось, что если не называешь болезнь по имени, то она и не явится, и сама убежит, скроется. А потом вдруг спросил Спиря:

– А что это ты вялый какой-то, прям не узнаешь тебя совсем.