«А дом наш и всех, живущих в нем, сохрани…». Роман

Бух—бух! Бух—бух! Пульс то ускорялся, как будто он пару вёрст бежал без остановки, то резко замедлялся и тогда дышать становилось труднее.

Отец ничего не мог поделать. Он смотрел на угасающего сына, вытирал слёзы и шептал «Господи, помоги!» уже в тысячный раз. Матрёна меняла холодные повязки на лбу, как только у Юджина наступали периоды жара. Когда наступал приступ озноба, наоборот, укрывала его получше ветхим верблюжьим одеялом, которое сберегла ещё с шанхайских времён.

– Юджин, сынок… Жека… как же так? За что? – шептал штабс—капитан Пантелеев и от досады сжимал кулаки.

Он вдруг резко осознал, что с уходом сына, ему больше нечего делать на этой земле. Он готов был отдать жизнь прямо сейчас, сию же минуту, лишь бы сын выздоровел. – Господи, что же делать?! – Ничего не помогало.

За отцом Арсением послали, когда уже ближе к полуночи стало понятно, что от английских микстур Юджину только хуже. Дышал он уже тяжело, временами захлёбываясь воздухом.

Старый священник был рассержен – почему не позвали раньше.

Среди всех детей в общине Юджина он любил больше всех. Когда умерла Елизавета, младенца утешали всем миром и всем миром думали, как объяснить этой маленькой невинной душе, что жизнь постигать ему придется трудно, без матери и на чужбине. Ноша была вдвойне тяжелее, чем у других детей.

Отец Арсений окропил Юджина святой водой и прочитал молитву. А потом оглянувшись на отца тихо сказал:

– Пётр, Спаса давай!

– Что, батюшка? – не понял отец.

– Образ Спаса сюда принеси, – сказал священник, не сводя глаз с Юджина.

 – Там в углу стоит. Ну—ка, возьми себя в руки, капитан! – вдруг резко скомандовал он.

Икону Спаса поставили рядом на табуретку. Матрена попыталась соорудить из полотенца дополнительный киот, но отец Арсений, впервые за эту ночь, устало вытерев пот со лба и улыбнувшись в усы, сказал: «Лишнее это».

Юджин за двое последующих суток проснулся всего один раз. Попросил воды, выпил несколько глотков и опять провалился в сон. Через два дня он проснулся, не понимая, что с ним происходило.

Бледный, худой, но – живой. Матрёна только руками всплескивала, не давая ему встать с постели.

Отец, все два дня просидел рядом, временами задрёмывал, но все же держал эту нелёгкую вахту. Как часовой на посту, он охранял в эти два дня границы между добром и злом. Между светлым Спасом, который сопровождал его все дни изгнания из раздробленной России, и чёрным африканским колдуном Сензангакона, который в эти минуты корчился от боли в своём шатре.