Дорогу осилит идущий…

Местные гости разошлись, а те, кто остался ночевать в Доме все еще допивали чай, курили на веранде, прохаживались по дорожкам ночного сада, слышались взрывы приглушенного смеха и торопливый шепот.. Дед в неизменной полосатой «курортной» пижаме обходил гостевые комнаты, проверяя кого и как расположили на ночь. Пахло свежим бельем, лавандово-фиалковым саше, покоем… В кухне постукивали стеклянные дверцы буфета, слышалось шипение сифонов с газировкой, шумела вода в ванной комнате… Далеко за полночь все расходились по комнатам.

В кухне и столовой все еще горел свет, а я пробиралась в темный зал. Мне так хотелось еще посидеть там, застать уходящий праздник. Свет из раздаточного оконца падал на охапки цветов принесенных гостями, на груды полу распакованных подарков. Все еще пахло чужими духами, немного табаком, мерещился шелест шелка, потрескивание плиток шоколада, позвякивание хрустальных пробок графинов… Отвели очередь… отвели очередь… Свадьбы… именины… похороны…«кресбины»…снова похороны… снова свадьбы… отвели очередь…

Утро встречало всех сверкающими полами, влажными после чистки коврами и пышными оладьями на завтрак.

Ни слова о вчерашнем празднике. Подарки убраны. Цветы расставлены по комнатам. Салфетки дожидаются своей очереди на гладильной доске. В столовой смех и шутки, отменный аппетит и планы на день. Дед в белоснежной рубашке с подтянутыми на резинках манжетами – ему ехать в клинику —серьезно «как врач» рекомендует всем опохмелиться. Снова взрыв смеха и я думаю на зло Бабе: «Не отвели очередь, не отвели!»

Теперь уж нет Деда, нет Дома, праздники стали скромнее.

Меньше цветов, гостей и подарков. Почти никто не остается с ночевкой, квартирка слишком мала для приемов. Теперь и мне столько же лет, сколько было Бабе в те времена. Вернувшись вчера из гостей, уже в постели вдруг подумалось: " Ну вот, отвели очередь…» И снова перед глазами мои красавицы тетки и их кавалеры, Баба с модным перманентом на голове, мои первые лаковые туфли… Отвели очередь… отвели жизнь…

Памятник…

Клава заболела и всё пошло на перекосяк в отлаженном годами быту.

Она лежала в центре огромной кровати, говорила с трудом, и из ее глаз постоянно текли слёзы. Клаву недолюбливали в родне, читали невероятно жадной за её практичность и бытовую смекалку. Её презирали за мелочную экономию, самодельные авоськи, уценённые продукты и перелицованные вещи. К ней не любили ходить в гости из-за того, что все блюда подавались порционно, а выпивки хватало ровно на один тост.