НАБАТОМ БЬЮ В КОЛОКОЛА! Поэма покаяния

И стражник, их прикладом подгоняя,

Заталкивая в тёмный крытый кузов,

Напутствовал с ухмылкой на лице:

– Ещё вам крепко повезло, бедняги.

Уйдёте в мир иной не в день обычный,

А в светлый праздник —

в Рождество Христово! —

Полуторка скрипела, дребезжа.

А Исаакий Оптинский тихонько

В усы свои седые улыбался.

Всю ночь он спал и сон ему чудесный

Без перерыва снился, долгий, светлый.

Как будто он Рождественскую службу

В каком-то храме незнакомом служит,

И храм украшен ветками от ёлок,

И жарко в храме свечи полыхают,

И мирно вьётся ладана дымок…

Как мать полоскала бельё

Мороз золотистый, сибирский,

Вот-вот и дыханье сведёт.

Дорогой зальделой и склизкой

Мать с тазом на речку идёт.

Не таз, а колодец широкий,

И столько белья в нём лежит,

Что башенный сторож стоокий

Беззубо, но лихо свистит.

В заплатанных валенках месит

Размолотый трактором лёд.

В карман за словечком не лезет,

Из стыни воздушной берёт.

«Эй, женщина али девица!

Не любит, ли чё ли, супруг?

Бери-ка мои рукавицы,

Останешься, девка, без рук!»

А мать не спеша, голоруко

Свой груз перехватит, и вновь

Шагает легко и упруго,

Лишь в щёки бросается кровь.

Да как ещё с горки высокой

По краю тропинки сбежит!

И к проруби – снежной протокой,

Где бабья работа кипит.

Там панцири с хрустом бросают

В протоку, и лишь отойдут,

Полощут бельё, выжимают

И лютую воду клянут.

И руки в свои меховые

Суют рукавицы, смеясь:

«Повылезли все, вековые,

А всё же куда мы без вас!»

Но мать на краю водоёма

Как будто врастает в него.

Лишь руки пылают знакомо,

И нету вокруг ничего.

«Да что ж ты! стиралки застудишь! —

Ругают соседки её. —

Под старость безрукая будешь,

А это какое житьё…»

Рубашку отца выжимая,

В ответ улыбается мать:

«В мороз я всегда огневая,

Лишь лёд не могу поджигать…»

Но так разгоняет жестоко

Окошко дымящихся вод,

Что вот загорится протока

И мигом растопится лёд.

Воде так и хочется взвиться,

Опасная ходит волна!

И хоть бы на миг в рукавицы

Засунула руки она.

У всех лишь ещё половина

В тазах и корзинах белья,

А уж поднимается Нина,

Молодушка, мама моя.

Берёт, как колодец широкий,

Свой таз бельевой, и опять

По речке, по горке высокой

Ей с грузом застывшим шагать.