Несостоявшийся рассвет. За гранью. Повести

Вместо его компании катались какие-то другие мальчишки, и это меня успокоило. «Позор перед чужими, – подумалось мне, – легче, чем перед своими», – и я приготовился к спуску.

Но стоило посмотреть вниз – и страх заставил меня отпрянуть назад. Крутой спуск снова испугал своей неизвестностью. Напрасно убеждал я себя, что после нескольких неудачных попыток смогу преодолеть страх. Животный инстинкт самосохранения был выше моего рассудка. Тоскливо глядя в овраг и опершись на лыжные палки, я решил подождать ухода ребят, заметив, что они почему-то засобирались домой.

Однако от моей первой решимости уже не осталось и следа. Проклиная, стыдясь самого себя, я спустился с высоты по пологому склону и направился домой.

На другой день, я опять катался по склону для начинающих и старался не показываться на глаза Витальке и его компании. Здесь, после оврага, я почувствовал себя уже намного увереннее и съезжал уже быстрее и дальше остальных. В один из таких спусков проехал так далеко, что оказался на убранном и заснеженном кукурузном поле с торчащими из-под снега сломанными толстыми стеблями.

Когда стал разворачиваться, стоя на одном месте и перебирая лыжами, одна из них неожиданно переломилась. Я нагнулся и осмотрел её. Перелом пришёлся как раз на то место, где отчим прожёг отверстие для крепления. Когда я присмотрелся ещё внимательнее, то обнаружил, что стою поперёк неглубокой канавки для полива кукурузы, запорошенной снегом. На этом мой лыжный сезон и закончился.

В дальнейшем я часто вспоминал, как струсил скатиться в овраг, но и одновременно благодарил судьбу за то, что лыжа сломалась не во время так и неосуществленного мною спуска.

* * *

Вскоре, как это часто бывает на Кавказе, снег растаял, а потом ударили не свойственные для нашей местности морозы. Дорога покрылась тонким льдом, наступил гололёд, и подул сильный северный ветер. Неожиданно для себя, я заболел ангиной.

Началось с утра. Когда я проснулся, то захотел спросить у матери, который час, но, вместо слов, из моего горла послышались шипение и хрипы.

Она подошла ко мне.

– Ты что, сынок? Когда же я захотел объяснить, в чём дело, то снова издал лишь жалкие хрипы.

– Простыл, – догадалась мать.

На её слова я закивал головой, показал пальцем на свой открытый рот и развёл руками, желая мимикой объяснить, что потерял голос.

– Все ясно, – ответила она и поставила греть молоко на уже растопленную печь. – В школу сегодня не пойдешь: будем тебя лечить.