Плавучий мост. Журнал поэзии. №4/2018

И, врассыпную бросив пальцы,

погладил горностаи октав,

мелодия неандертальцем

завыла, голову задрав.

Китаец с куцею косицей

гостям пакетики совал,

а те, их взяв, давай коситься:

вдруг он соседу больше дал.

Когда ж бумагу развернули

всё содержимое – на зуб:

и мигом съели поцелуи,

что ночью выпали из губ.

Осень памяти отца

Жидкая осень и дымы солёной листвы.

Дождь, повторяющий плавные складки эфира,

скрыл между ними в морщинах земной красоты

пытки осеннего мира.

Плавится жизнь. Улетают старухи. Отец

сгрыз до конца голубой леденец суицида,

слюни да кровь (и не больше?) оставил беглец

в памяти сына.

То ему сухо и жарко в подземных котлах,

то ему влажно и нежно в раю треугольном,

то ему страшно в моих человеческих снах,

страшно и больно.

Больно то белым, то красным, то синим, потом

больно без цвета, и он верещит, как дитятя,

или читает по-птичьи семнадцатый том

наших семейных проклятий.

Вот он присел, точно мой неродившийся сын,

в платье девчачьем, в резиновых ботах, касаясь

пола ладошкой.

что ж я не плачу, как бешеный, а просыпаюсь?

… а просыпаюсь, и инеем нежность лицо

мне покрывает, скорее всего – по привычке,

ибо что звал я на этой планете отцом,

мною вот только что было забыто вторично.

«Допустим, ты только что умер в прихожей…»

Допустим, ты только что умер в прихожей,

и пыль от падения тела границ

луча, что проник из-за шторы, не может

достичь, но достигнет.

за окнами воздух стоит удивлённый,

захваченный взглядом твоим, что назад

вернуться к тебе, отражённым от клёна

в окне, не успеет, и всё-таки сжат

им воздух, но это недолго продлится:

твоё кареглазое зренье дрожать

без тонкой почти золотой роговицы

сумеет четыре мгновения – ждать

осталось немного. Большая природа

глядит на добычу свою. Говорю:

не медли у входа, не медли у входа,

не бойся – ты будешь сегодня в раю.

И всем, кто остался, оттуда помочь ты

сумеешь, допустим, не голосом, не

рукой и не знаком, и даже не почтой,

которая ночью приходит во сне,

но чем-нибудь сможешь – я знаю наверно…

Ты всё-таки умер. И тайна твоя

молчит над землёю да так откровенно,

что жить начинает от страха земля:

и звёзды шумят, как небесные травы,

и вброд переходят своё молоко

кормящие матери слева – направо,

и детям за ними плывётся легко.