Тысяча Чертей пастора Хуусконена

Но игривый характер и неистощимое любопытство медвежонка порой одерживали верх, и тогда он забирался на хоры, иногда вразвалку даже поднимался на кафедру и разглядывал оттуда сидевших внизу прихожан. Органной музыки он сначала побаивался, но вскоре привык к могучим, раскатистым мелодиям и с особенно сосредоточенным видом слушал пение псалмов. Он и сам бы наверняка подпевал, но медведи петь не умеют, хотя желание у них, может, и есть.

Мило шалящий медвежонок быстро стал любимцем всего прихода, и никто не считал неправильным, что в церкви суетится дикое животное.

Напротив: каждое воскресенье церковь собирала на проповедь слушателей, которые увлеченно следили за действиями медведя. На проповеди в Нумменпяя их стекалось больше, чем в любую церковь Хельсинкского диоцеза. Это было неудивительно: за возней Черта действительно было приятно наблюдать, он словно переносил верующих в телешоу о природе, только, конечно, без всякой режиссуры. Да и пламенные проповеди пастора Оскари Хуусконена были вовсе не плохи.

Для Оскари Хуусконена выговор епископа оказался настолько суровым испытанием, что он начал проповедовать еще более своенравно. Таким образом он бросал вызов: чем сильнее на него давили, тем быстрее он бежал, пускай даже вскоре ему предстояло стукнуться лбом о стену.

Одним осенним воскресным днем пастор Хуусконен по-настоящему вскипел и в порыве гнева полностью исповедовался. Он бушевал, утверждая, что если кто-то и потерял истинную веру в Иисуса Христа, Бога Вседержителя и даже Святого Духа, то это именно он.

– Я чувствую себя грешником, и, что самое ужасное, вместе с верой я потерял желание жить в радости, стал жалким циником и погряз в грехе.

Пасторша Саара Хуусконен смущенно ерзала на передней скамейке. Святые Небеса, опять дед разошелся! Пока пастор разглагольствовал в таком духе, люди слушали, уши у них горели, и даже Черт замер, прекратив игру. Хуусконен боялся, что эта проповедь станет для него последней в этом приходе. Хоть один священник до него признавался с высоты кафедры в своих грехах? Хуусконен не припоминал, чтобы слышал о подобном, но именно этим он сам сейчас и занимался, да еще с таким рвением и таким звучным рыком.

После службы пастор Хуусконен напряженно ждал реакции прихожан. Это выступление могло повлечь за собой отстранение от должности или, по крайней мере, запрет на чтение проповедей. К пятидесятилетнему возрасту Хуусконен уже успел устать от проповедей: чего хорошего они ему принесли? Да ничего.