Фанфарон и Ада (сборник)

Ведь как мы живем? – в основном молчим (или перешептываемся на кухне), а тут можно было говорить правду (или то, что ты считаешь правдой) во весь голос, во всеуслышание. (Забавным оказалось то, что именно Валентин Семенович когда-то опубликовал в «Рабочей правде», – она еще так называлась, – цикл разгоряченных репортажей о «проклятых» спекулянтах, которые душат и губят народную жизнь.)

Сколько было споров, скандалов в семье по этому да и по другим поводам! У Нины – одна правда, у Валентина Семеновича – другая, она ему – десятое, он ей – двадцатое, – почти никогда не находили точек примирения, но жили, жили вместе… Парадокс был в том, что жить друг без друга они не умели и не могли, и только один человек – их сын Любомир – не мог понять, как это возможно.

Его жизнь в семье (его внутренняя жизнь) была настоящим кошмаром: он рос молчуном, затворником, ростом удался высоким, а ходил сгорбившись, всегда с понурой головой, руки у Любомира неприкаянно висели, как плети, походка неуверенная, странная: когда он делал шаг вперед, то и обе руки одновременно уходили вперед (трудно и описать его походку). И как-то он бочком, бочком продвигался, а не шагал прямо и твердо. Главная его мысль была: «Нет, ребята, когда я вырасту, ни за что на женюсь. Жить как кошка с собакой? Клянусь – никогда!»

Но отгадка была в том, что «мадам Нинон» с Валентином Семеновичем жили не как кошка с собакой, а как кошка и собака. Каждый знал свое место, каждый находил свой сокровенный уголок-тайничок в доме.

– Нет, я все-таки не понимаю, не понимаю, – со всегдашней своей горячностью восклицала Лариса Петровна Нарышкина, – как ты можешь жить с такой женщиной?! Это прямо фурия какая-то, это…

– Не твое дело, – безучастно бурчал Валентин Семенович, раскуривая очередную папиросу. Он писал очерк на тему: «Мы – в ответе за природу. Тогда почему природа расплачивается за наше равнодушие?»

– Ты не хочешь разговаривать со мной?! – капризно продолжала Лариса Петровна.

– Не хочу, – бурчал Валентин Семенович, попыхивая папиросой. Мягкие его волосы, как всегда, рассыпа?лись на голове во все стороны.

– Ты не хочешь, а я тебе все-таки скажу: она тебе совсем не пара!

– Она мне пара. Очень даже пара. Пара, пара, пара… – Он говорил все это машинально, нахмуренно и сосредоточенно обдумывая очерк.

– Ты всегда отмахиваешься от меня! Как от назойливой мухи.