Крейг Кеннеди

Люди здесь, наверху, говорят, что это было самоубийство, но я никогда не принимаю теорию самоубийства, если нет несомненных доказательств. До сих пор в этом деле их не было. Для этого не было никаких причин.

В одном из больших мягких кресел приемной, в углу, рядом с двумя людьми О'Коннора, стоявшими настороженно, сидел человек, который был воплощением всего, что нервничало. Он попеременно заламывал руки и ерошил волосы. Рядом с ним стояла дама среднего роста, средних лет, в самом удивительном состоянии сохранности, которая, очевидно, владела косметическими тайнами, недоступными мужскому пониманию.

Она была так идеально ухожена, что выглядела так, словно ее одежда была формой, в которую ее буквально вылили.

– Профессор и мадам Миллефлер – иначе Миллер, – прошептал О'Коннор, заметив вопросительный взгляд Кеннеди и взяв его за руку, чтобы поторопить его по длинному, мягко застеленному ковром коридору, по обе стороны которого находились маленькие двери. – Они управляют салоном. Говорят, одна из девушек только что открыла дверь и обнаружила ее мертвой.

Ближе к концу коридора одна из дверей была открыта, и перед ней остановился доктор Лесли, который шел впереди нас. Он жестом пригласил нас заглянуть внутрь. Это была маленькая гардеробная, в которой стояли односпальная кровать, покрытая белой эмалью, комод и зеркало. Но не скудная, хотя и элегантная мебель заставила нас отступить.

Там, в тусклом полумраке коридора, лежала женщина, великолепно сложенная. Она была темноволосой, и густая масса ее волос, приготовленных для парикмахера, ниспадала спутанными прядями на ее красиво очерченные черты лица, полные, округлые плечи и шею.

Алый халат, расстегнутый у горла, скорее подчеркивал, чем прикрывал пышные линии ее фигуры, вплоть до стройной лодыжки, которая была началом ее карьеры танцовщицы.

Если бы не мраморная бледность ее лица, трудно было поверить, что она не спит. И все же она, знаменитая Бланш Блейсделл, была мертва. Мертва в маленькой гримерке “Новеллы”, окруженная, как и в жизни, тайной и роскошью.

Несколько мгновений мы стояли безмолвно, ошеломленные. Наконец О'Коннор молча достал из кармана письмо. Оно было написано на новейшей и самой изысканной из надушенных канцелярских принадлежностей.

– Конверт лежал запечатанный на комоде, когда мы приехали, – объяснил О'Коннор, держа его так, чтобы мы не могли видеть адрес. – Сначала я подумал, что она действительно покончила с собой, и что это была записка с объяснением. Но это не так.