Жил-был Генка

Матери плачут и вдовы. Теплота воды омывает уставшее тело, но не после копания картошки, а оттого, что ничего уже нет на душе. Одна безликая пустота… И сморкается пустота кровью… Лёгкая грусть, но давит сильно. Ох, совсем рядышком и пытается как-то повлиять на человека, решившего умереть.

Что в тебе мудрого?

Ответа нет… А где есть?

Скачут мысли, скачут, как кони в степи. Не догнать, не прогнать. И измучивают до тошноты. И чёрт поблизости лобзает волю часов, торопит их и гонит в ад. Смерть перед взором. Её покрывало странное и чёрное.

Веет холодом и ужасом. Может там хорошо? Там – это где? А чёрт его знает!

Ужин. Выпил чуть-чуть, совсем чуть-чуть. Разговор с родителями не прибавил доходчивой идеи на смысл. Они, как всегда ныли и стягивали нервы до одури, а ему сие было не под силу. Он ждал иных последствий, не вытрёпывания нервов.

– Пора за ум взяться…

Взялся бы, да убёг куда-то ум-то… Остался на войне.

– О чём мыслишь? – Отец что-то пытается доказать.

Ни о чём, уже поздно доказывать, орать, ибо всё хорошее-то растерялось посреди просторов и полей.

А было ли оно это хорошее? Может и было когда-то, но память съела их толки. Что-то и не видать нигде. Но ведь есть где-то добрейшее?!

– Сделай то, сделай это…

– Хватит то, хватит это…

Надоела лирика кричащих и безликих слов! Избавиться бы от нуди?ловки, она разъедает основу духовного приобретения. Ему бы сейчас покоя не опробованного и весьма полезного. Где возьмёшь, где сыскать? Взять негде, отыскать тоже…

– Ну, вас…

Пошёл прочь с кухни.

Пошёл туда, где не слыхать чужое насилие и чужое устремление. Хочется понимания, а тут опять извечное нытьё, а ему и так невмоготу. А во след мать ворчит. Не прислушивается, но догадывается, о чём говорит. Опять о семье, о детях, о том, о сём… Итак, тошно, а она усугубляет итоги! Снова вспыхнули думы о плохом, а светлость бродит не здесь. Надел чистое бельё. Сел на диван. Прорёк сухо:

– Забыл ногти постричь, а то у покойников быстро растут…

– Ты помирать, что ль собрался? – Спросила безучастно мать, совершенно не отягощенная болью единственного сына.

Но она переживает за него по-своему, хотя и не представляет, что у него внутри сидит и чем изламывается сердечная страсть!

Генка промолчал, а к чему ломать слух напрасно?! Его дух витал уже далеко-далеко, не при теле, не здесь, но само тело вздрагивало в каждый раз, когда били часы. А били они как-то трагически, словно навевали набат смерти.

А тогда они играли с сыном и разбили их.