Красная омега. Часть вторая. Загадка Вождя

Ох, как безосновательно катил Барсуков бочку на «руководящих музыкальных снобов», якобы преклонявшихся перед иностранщиной. Суть-то в том, что никакого снобизма и пижонства здесь и в помине не было, а был чистой воды прагматизм. И не «музыкальные снобы» вводили «язык оригинала» в оперную ткань, а опытные руководители музыкальных коллективов. Наверное, первым, кто принудил артистов петь по-итальянски, по-немецки, по-французски, был маэстро Гергиев.

И в добрые-то для музыкальных театров советские времена далеко не все оперные спектакли в Ленинградском Государственном академическом ордена Ленина театре оперы и балета им.

 С. М. Кирова шли с аншлагом, а уж о перестроечных-то временах и говорить нечего. В начале девяностых Кировский театр, переименованный в Мариинский, натурально загибался. Публика в театр не стремилась. Спектакли шли при почти пустом зрительном зале. В ту ваучерную пору народу было не до опер: и денеги на билеты – проблема, и стресс давил неотступно. Какой здесь театр? Выжить бы впору.

«Эва, как пригнуло петербуржцев, как морально их расплющило. Ленинградцы-то покрепче были. Они, даже находясь а осаде, тянулись к искусству», – рассуждал в те времена Барсуков, и на память ему приходило одно щемящее свидетельство очевидца. Таким свидетельством было давно запавшее в его душу стихотворение блокадника Глеба Семенова:

Собираются дистрофики

в довоенный этот зал.

Ветерок недоумения —

кто же их сюда зазвал?

Не обещено им ужина,

Ничего не купишь тут.

Ломтик хлеба нержавеющий

дамы в сумочках несут.

Кресла ежаться от холода,

половина их пуста.

Гордо валенками шаркая

на шикарные места.

Скрипачи вползли бесполые,

дирижер за ними вслед.

Закивали им из публики:

Сколько зим – и скольких нет.

То ли были, то ли не были —

легкий взмах и трудный вздох.

Не имея сил откашляться,

зал качнулся и оглох.

Не имея сил расплакаться,

сердце вышло за предел.

Неприложпый голос вечности

всем пространством овладел.

Отрубил все злые призвуки,

жалкий ропот приструнил.

Лейтенантик забинтованный

память в руки уронил.

Через толщу затемнения

мир забрезжил голубой.