Итальянец

Это еще больше обостряет восприятие.

Елена смотрит на окна верхнего этажа.

– А что думает об этом Сара?

Хозяин книжного магазина следит за взглядом Елены и грустно улыбается:

– Бедняжка все послала к чертям. Она говорит, я ненормальный; помогаю ей спуститься в убежище вместе с соседями, которые у нас еще остались, а потом снова поднимаюсь сюда.

– Как она?

– Как обычно… Она никогда не отличалась крепким здоровьем, а от всего этого еще больше ослабела. Потому и не эвакуировалась со всеми прочими. Хорошо еще, рассудок у нее вполне себе ничего и потребности минимальные.

– Она вам по-прежнему помогает?

– Сейчас совсем мало. У нее сильная астма, а книжная пыль только ухудшает положение. Так что управляюсь сам, как могу.

– Я бы хотела ее повидать.

– Она спит. Уже некоторое время, как она не встает раньше полудня. – Гобович заботливо наклоняется к Елене.

– Хорошо… Вернулся в Малагу и там остался. Стареет в одиночестве и ворчит, как всегда. Переводит своих древних классиков.

– Ты с ним видишься?

– Редко.

– Власти его не донимают?

– Почти нет. В первые месяцы после возращения он должен был регулярно отмечаться в гражданской гвардии. Но уже довольно давно его оставили в покое. Ему шестьдесят семь лет – сочли, что он безобиден.

– На что он живет?

– У него свой дом, его удалось сохранить. Иногда я посылаю ему кое-какие деньги.

– Это большая удача, что он смог укрыться там, пока идет война. Многих моих знакомых преподавателей вузов и школьных учителей расстреляли.

– Да, ему повезло.

– Мне тоже повезло. Благодаря всему этому мы с тобой работали вместе.

Трубка у Гобовича погасла, и он снова ее раскуривает. Елена рассматривает магазин, где книги не только стоят на стеллажах, но и пачками высятся на столе и на полу.

– Читатели-то есть по-прежнему?

Хозяин магазина качает головой и выпускает облако дыма.

– Сейчас народу немного: кое-кто из офицеров, матросов и солдат да пара местных библиофилов. Книгу Дринкуотера об осаде тысяча семьсот девяностого года выхватили у меня из рук, как только появился экземпляр, и вчера я продал подшивку «Морской газеты» за тысяча восемьсот первый год за два фунта одному капитану Королевского флота… Но это исключения. Война вывернула у людей карманы.

– Стихи, я думаю, все равно хорошо продаются.

– А вот и нет.