Узнавание

Тогда пусть это будет тот закат

в твоём краю и на краю откоса,

пусть там скамейка будет врыта косо

и люди пусть вечерние сидят.

Там говорят закатные слова,

что вот, пропал… убит… или убился:

«прилежен был и хорошо учился,

кому мешал?»

«…судьба всегда права».

Я слушаю обыденную речь,

чужих забот косноязычно горе,

транзистор разливается: «о, море!»,

которое синеет из-за плеч.

Как дерево, о Родина, твой вид

приобретает образ слишком личный.

Как дерево зимой всегда трагичным

нам кажется.

Возможно, просто спит.

«Вот осень, – говорит мне парк навзрыд, …»

Вот осень, – говорит мне парк навзрыд, —

похмелье лета, листопадный стыд,

ты вслушайся в звучанье слова, – осень! —

свист имени, в котором рухнул быт,

и звук скулит тоски многоголосьем.

В ней утренний неторопливый пар

и хрусткий шаг, и повседневный дар

в такое погружаться запустенье,

в котором суеты твоей кошмар

оплакивает каждое растенье.

И запах этот прелый и парной

избавит от потребности дурной

всегда иметь пронзительные чувства,

а жёлтая короста мостовой

уймёт нетерпеливый зуд искусства.

Останусь пуст. Займу смиренный нрав

у осени. Исайя трижды прав,

что Бог приходит не в безумных корчах

стихии, не в величии держав,

а в тихом веянии ветра.

«Готовя сердце к новому стиху…»

Готовя сердце к новому стиху,

из пустоты к наполненности призван,

застигнут преизбытком лёгких сил,

что высветляют вещи быстрым смыслом

и оставляют привкус точной жизни,

готовя сердце к новому стиху,

ты раздвоился: одного себя

с готовностью пустил на побегушки,

как пробку, погружая в суету,

в уверенности: выплывет, не страшно,

поскольку здесь же наблюдал другой,

живя и полнясь назревавшим смыслом

пространства, не сказавшего себя;

он зреньем прозорливца замечал,

как тополиный пух бесплоден на асфальте

большого города, как женщина улыбку

привычную готовит, если ей

показывают карточку ребёнка,

как разум его смотрится в трюмо

своей внимательности, множась бесконечно.