Суета. Хо-хо, ха-ха

Не мучай себя болью. Оно все равно победит. Так что просто отдай.

– Просто? Человека? Просто так?

– Да. Отдай.

– А вы отдавали?

– От меня не требовало.

– А отдали бы?

– Отдал бы. С легкостью.

– Человека?

– С легкостью.

– Но почему с легкостью?! Почему люди вам в нелюбовь такую?

Дед пожимает плечами:

– Устал от них. Устал почти сразу, как встретил.

– Хо-ро-шо, – медленно, по слогам проговаривает слово Тамара. – Хорошо… Мне, конечно, не понять, не зная жизни вашей, – не понять, однако… если можно, если черту под вашим опытом подвести, то ЧТО вам люди?

Дед отвечает:

– Существа, уродующие и себя, и мир.

Не более. Вся жизнь их об этом, глупостью. А ведь не ленись, не избегай смотреть в себя – всем миром могли бы править. Дано это им по замыслу.

– Творцом дано?

– А кем же?

– Разве не правят?

– Уродуют… Велико их разнообразие по лицам, а по жизни все они – единство страдания себе и всему. До отвращения. До скуки.

– Но разве мы лучше?! – волнуется Тамара.

 – Посмотрите, что я совершила, ради себя совершила. Разве не принесла я уродство в мир выбором своим – разве не принесла страдание родным Лидии? Лидии же больше нет! Я ее выбором УБИЛА! Да что же вы так спокойны? Разве и в самом деле не жаль вам ее?

Дед устало вздыхает, заводит руку за шею, растирает позвонки:

– Мне – нет. А тебе?

Тамара, недовольно мотнув головой, досадливо подтверждает словом то, что уже знает:

– Нет.

Дед усмехается:

– Потому что правильно, для себя и пса своего правильно поступила.

ВЫБРАЛА. И так и живи. Собой.

– Собой? Но как это?! К чему приведет? К новым Лидиям?! Да я – я ничем не лучше Лидий. Они о своем – я о своем. Я не лучше!

Дед опять усмехается:

– Правильно. Не лучше. Это надо понимать.

– Лучше – хуже, жаль – не жаль, – жестким холодом опускается на Тамару голос Матери. Повелительницей поднимающейся со стула и подступающей к спинке кресла Деда. – Отцепись от мороки человеческой. Иначе сама себе ад выстроишь. Отцепись.

И еще: братьям ни слова об исходном мире Отца моего. Ни слова. Никому. Быть может, и придет время, да не пришло еще. И сейчас им знание такое только к беспокойству. Хотя, – здесь Мать подчеркнуто неодобрительно сужает глаза, – что я волнуюсь – ведь ты бумагу бережешь?

Солнце печет. Травы Поля леностью опадают. Цветы же настойчиво ввысь тянутся, преображая Поле в гладь розового озера. Уман с дремой прощается, подбирается, усаживается, в Поле голодом смотрит.