Листик неприкаянный. Криминальная драма

Я люблю пухленьких, мягоньких баб, на которых лежишь, как на перине…

Он обвёл её худенькую фигурку наглым взглядом и добавил:

– А ты – доска и два соска! Об твои рёбра и поцарапаться недолго.

Но тут вступил худощавый, низкорослый Хлыщ:

– А по мне так в самый раз! Рядом с дородной бабой я теряю всякую представительность, а с такими, как Нинка, гоголь-гоголем.

Нину даже передёрнуло от отвращения и захотелось бежать из собственного дома куда глаза глядят. Жаль, что сделать этого она не могла.

И помочь было некому. Если даже такого парня, как Андрей Карелин, эти уголовники довели до больницы, то как мгла противостоять им маленькая, худенькая женщина?

Глава 3. Генка

Верунька Ивлева на суде сказала, что сама была не против с Генкой Бовиным покувыркаться.

Она глуповато улыбалась и хихикала, отворачивая лицо от, задававших ей вопросы. адвокатов.

– С Виктором Смагиным и Иваном Вяткиным тоже была не против? – настаивал адвокат обвиняемых.

– Это они были не против, – хихикнув, ответила Ивлева, – потому и очередь устроили.

Со всех сторон посыпались реплики: кто осуждал поведение распутной девахи, кто подшучивал и над ней, и над пацанами, кто проклинал и её, и их, и судей заодно.

Генке в ту пору едва пятнадцать стукнуло, а двум его дружкам было слегка за восемнадцать. Поэтом Бовину дали меньше остальных и сначала отправили в колонию для несовершеннолетних, а когда исполнилось шестнадцать – перевели в обычную.

За год пребывания в колонии Генка уже неплохо адаптировался в уголовной среде, и обитатели колонии с ним считались, признав за своего пацана в доску.

На зоне пришлось всё доказывать заново, когда один из зоновских завсегдатаев, узнав по какой статье был осуждён вновь прибывший, захотел сделать его петухом.

– Ты всё-равно ни мужик ни баба – так Полукастрат! – заявил он во всеуслышание. – Быть тебе петушком среди мужиков!

Попытка, говорят не пытка, но мужик едва не лишился своего хозяйства: Генка так вцепился в него, как бульдог в кусок мяса, что Сенька Шапошник заверещал похлеще кастрируемого борова.

Визг стоял до тех пор, пока не набежала охрана и не вырубила Бовина ударом приклада по голове.

Сеньку отправили в больничку, а Генку в изолятор – пока не покается в содеянном. Генка промолчал неделю, но так и не покаялся. Для пущей острастки его продержали в карцере ещё три дня и, наконец, выпустили, наградив на прощание пинком.