Дорога поворачивает в рай

***

Мы вваливаемся в сонную, разморенную квартиру, зажигаем свет, толпимся в прихожей, сбрасывая обувь и верхнюю одежду. Диего развязывает ленточки, стягивающие ворот Душанкиного платья, она подается к нему, обхватывает его шею, что-то шепчет на ухо. Я тащу Серхио за руку в спальню. Мы падаем в воздушную дыру постели, не успев раздеться. Я сама пробегаю пальцами по крючкам, не доверяя ловкости Серхио; платье распадается на две части, раскрывается, как края хирургического разреза. Я шевелю плечами, выскальзывая из него; когда мне это удается, кидаю платье на спинку стула.

Все предметы покрыты туманной дымкой, я еще достаточно пьяная, чтобы не думать о том, что на груди у меня аллергическая сыпь, а бедра и живот неплохо было бы подкачать в спортзале.

Серхио уже без футболки, ремень расстегнут, я могу трогать это божественное загорелое тело практически без ограничений. Несколько минут он делает мне то, что по-испански называется follar con los dedos, потом я достаю из-под матраса презерватив и протягиваю его Серхио.

Он недовольно морщится.

– Я здоров.

– Поздравляю.

– Ладно, я надену.

Он остается в джинсах, просто расстегивает их и немного спускает. В зеркале напротив кровати я вижу отражение изгиба спины и поясницы Серхио – торжество дизайна и эргономики. Он достает член – не огромный, но достаточно внушительный, и раскатывает по нему резинку. Мне нравится, что Серхио не просит взять в рот, и нравится, что у него стоит без дополнительных ухищрений. Я забрасываю ноги ему на плечи, и он осторожно задвигает на всю длину.

Во мне больше не остается пустоты.

На соседней кровати мучительно, словно в лихорадке, стонет Душанка. Она стоит на коленях, опираясь на локти; Диего – сзади, держит ее за волосы и так же мучительно медленно, в такт ее стонам, качает бёдрами.

Серхио говорит мне:

– Не смотри на них. Смотри на меня.

Мы целуемся долго и влажно, как-то особенно развратно. Я опускаю ноги, так входит неглубоко, зато можно двигаться быстрее и жестче.

Мы вколачиваем наши тела друг в друга, в этом нет ни красоты, ни поэзии, если только индустриальная поэзия машин, которые штампуют детали в едином ритме, не останавливаясь ни на минуту. Эта однообразная долбежка вгоняет меня в подобие транса, я чувствую, как по моему телу, от груди до лобка, проходит шаровая молния, и кончаю, бьюсь затылком о подушку, кричу, но мне нужно больше, что-то остается внутри, требует, чтобы я выплеснула его из себя.