Кот под луной. Tempore apparatus

– Ну что, здесь расположимся, или выйдем в сад?

– В сад давайте!

– Ну, тогда смотри. Там, в саду, столик под деревами увидишь, таскай туда закусь, хлеб не забудь, вон он, ну и это, видишь всё… Поднос возьми, чтобы быстрее. Салатик свой майонезом заправь. А я в погреба!

Хозяин вышел из дома, и я, заполнив поднос, поспешил за ним. На улице огляделся, увидел под большой, художественно корявой яблоней, усыпанной незрелой яблочной мелочью, сколоченный из досок, довольно длинный стол, покрытый выцветшей потёртой клеёнкой, украшенной лужицами дождевой воды и сбитыми потоком воды и порывами ветра листьями.

У стола стояло несколько древних, крашеных линялой масляной краской разных цветов, табуреток. Одной из них посчастливилось попасть в колышущееся пятно солнечного света, пробившегося сквозь густую листву, и она отбрасывала уже довольно длинную, мерцающую в такт порывам ветра, тень.

За один раз на поднос всё не поместилось и, когда я возвращался из второго рейса, увидел Петровича выходящим из-за дома с двумя бутылками, ловко удерживаемыми одной рукой, потому что вторая рука была занята кемпинговым фонарём, похожим на старые керосиновые лампы.

Наверное, за домом и был спуск в заявленные погреба.

– Не много будет? – спросил я, скорее из вежливости.

– Так чтобы два раза не ходить! На свежем воздухе, оно… Смотри, вечер-то какой! – ритм речи улыбавшегося всё чаще Петровича изменился, он больше не был плотным, а даже немного расслабленным.

И правда, вечер… Ве-чер… «Вечор, ты помнишь, вьюга злилась…». Вечер – это что, уже вчера?.. Я почувствовал себя выпавшим вдруг из навязчивого ежедневного ритма, превращавшего вечера в короткую злую метку на рабочем графике, одну из множеств, обозначающих неизбежно скорое наступление нового дня, похожего на предыдущий, как воробьи в стайке, только что мелькнувшей над головой.

Нет, пусть вьюга злится, а вечер пусть длится, зачем торопить новый день… Ведь не хуже звучит: «Вечор, ты помнишь, вьюга длилась…».

Мы устроились друг против друга. Петрович принялся нарезать сыр, объявив, что горячее пойдёт ко второй, а я рассматривал принесённые им бутылки причудливых, как французская любовь, форм. Ого… «Мартель», «Хеннесси»…

– Алексей Петрович, чёт излишне шикарно.