На освещенном снегу

Девушки с вишнями губ, хрупкие как ивы,

теряют набедренные повязки, и зрители видят солнце,

скользящее по их коленям. Божественные тела, благоухающие

севером, не подходящие ни для одного анатомического атласа,

ни для какой ниши, где обычно скучают

гипсовые венеры, тоскующие по прозвищам и

табаку. Девушки с темнеющими подглазьями танцуют

жизнь: бокалы, наполненные минувшим, старые натюрморты,

запах исхоженных в детстве болот. Ангелов, постаревшие

вишенники, сумерки.

точная копия лунного света умудряется так ловко обмануть

наше зрение, что мы не в силах уловить перемену.

Холод упраздняет все игры, запрещая

музыку, телесное сияние, позволяя свет и красоту

потреблять в минимальных количествах, сколько того требует

закон. И история, распутница с выщипанными

бровями, воображает, что победила природу:

губы не пахнут вишней

    > перевел Виталий Асовский <

Петербург летом 1824 года

церковные колокола вызванивают полдень,

хотя небогатые жители предместий

ловят рыбу в невских каналах и им всё еще

снятся раздувшиеся утопленники: собаки

и люди после наводнения прошлой зимой

Мицкевич видит кричащих лавочников,

на полупустых улицах торгующих сыром

и колбасой, слышит кареты и брички, летящие

по сугробам, девушек на Екатерининском проспекте —

во флигелях, треплющихся крашеными языками

он только что прибыл: в Вильнюсе, на Антуколе,

еще со скрипом вращаются видавшие его флюгера,

а листья, упавшие, когда промчалась его карета,

еще лежат, не истоптанные, на дорожках парка,

как невысохшие слезы

Петербург: на одной улице обессилевший парусник,

переломанные мачты, пробитая палуба, бочки,

выпустившие красное, словно вареные раки,

которых тут давно уже нет, старое бургундское

вино

Петербург – наказанный за несправедливо

сосланных, заточенных, униженных…

Господи, сколько сил отняло чувство

неправедной вины! Сколько раз, читая

Библию, он чувствовал, как легкие наливаются

лунным светом

    > перевел Виталий Асовский <

художник у переулка Стиклю

Не разглядеть следы, ведущие в лист, который оставил художник,

забывший закончить арку еще одного переулка. Одн

движение, которое помним, не может вводить в заблуждение:

это город, пахнувший еловыми ветками, пылью и молоком.