Экслибрис

Телефон опять в полночном гневе…

Нет, не телефон –

земля в осенней лихорадке

перелетных птиц устала звать.

Я сажаю дерево

Памяткой о дикарях я

его сажаю,

на память о

гибких, жонглирующих

лентами дыма кострах я

сыплю

землю к его корням.

Тотемом своего образа

мыслей я

его высаживаю.

Пройдут века

и меня в них не будет,

пройдут века

и никто не станет делать

того, что делал я.

Но я это делал.

И если далекий потомок

возьмет вдруг и спросит:

– Да что это – дерево? –

то под землей вздрогнет

мой прах.

Ибо он будет призван.

Я сам, пока еще жив,

спрашиваю себя раз за разом:

// – Да что это было? –

О том, что сам всего

мгновение назад уничтожил.

Осенью этого года Вациетису исполнился бы 81 год. Как между Землей и спутником, обращающимся по дальней орбите, расстояние между ним и нами за последнее время существенно не изменилось. Почти не меняется и сам характер взаимодействия, хотя уже начали сбываться некоторые из его пророчеств, а многие строчки, напротив, безнадежно устарели.

Важно другое. Давно замечено, что в маленькой Латвии имеет место следующий математический факт: почти для каждого рода человеческой деятельности либо найдутся один-два человека, обычно хорошо известные, закрывающие его полностью, либо эта деятельность вообще никем не поддерживается. У Ояра, как высокопарно это ни звучит, в графе «род занятий» было написано: совесть нации…

Правописание молнии

Zibens pareizrakstiba, 1980

Войдем в это лето

Давай войдем в это лето,

вечное лето,

что было прежде леса и ветра,

что было и грело

предкам руки,

в мозоли

одетые.

И сложим каждый свое тепло,

тепло заячье

и тепло речное

с теплотой человечьей –

как мы без слов условились

ночью черемухи

на мосту столетий.

То, о чем там условлено,

без слов условлено,

есть призвание

твое и суть;

и всеми голосами

твоему кворуму

сделка на мосту повелевает:

будь!

И мы сотрем паутину,

рутины патину

вдвоем на пороге,

чисты и просветленны

в лето войдем

трепетно, как

если бы нас ожидали

боги.

Вечное это лето –

божественно,

взгляни,

как облако реет гордо,

войдем с тобой,

вольный мужчина

и вольная женщина,

а вовсе не гонимые алчбой

оторвы.

II

Алчбой гонимые перекати-поле, оторвы,

доля их жизнь или кошелек.