Коммунальный детектив

Игорь решил вернуться на кухню, где в результате один на один с трупом осталась Лариса, жена Бориса Игнатьевича, привлекательная 35-летняя женщина, сумевшая сохранить стройность и женственность, благодаря тому что вела по советским меркам более или менее обеспеченную и спокойную жизнь. Большие карие глаза на узком лице, создавали иллюзию ещё большей их величины, и пшеничные волосы, которые в любой ситуации оказывались умело и со вкусом убранные, придавали ей то очарование, которое способно увлечь мужчину хоть на край света или пропасти.

Подходя к кухне, Игорь успел заметить, как Лариса резко выпрямилась до неестественной прямоты, будто пытаясь подчеркнуть, что она не только не накланялась над трупом, но и что, вообще, спина её не способна гнуться. Правая рука её при этом, быстро шмыгнув в карман халата, затаилась там, не рискуя пошевелить пальцем. Лариса сделала несколько нарочито медленных деревянных шагов вглубь кухни, сохраняя парализованность тела. Только очутившись на приличном расстоянии от трупа, она начала оттаивать, не вынимая, однако, правую руку из кармана.

Зачем-то деловито ощупав левой рукой, подвешенную для просушки петрушку, и будто вспомнив, воскликнула:

– Какое ужасное утро!

– Утро тут ни при чём, – назидательно произнёс появившийся в дверях Михаил Семёнович. – Все тёмные дела совершаются ночью, а утро, оно как весна, обнажающая под стаявшим снегом, накопившиеся за зиму нечистоты.

Кажется, весьма довольный своим сравнением и, бросая недвусмысленный взгляд на Ларису Петровну, явно намекающий на то, что такая женщина и есть само воплощение дьявола, по вине которой совершаются по ночам все преступления, Михаил Семёнович, придерживая одной рукой полы халата, пробирался мимо трупа, высоко поднимая колени и опуская ногу на носок, будто пол был вокруг унавожен, и он с трудом находил пятачок чистого пространства, чтобы ступить.

Тапочки без задников каждый раз, когда он опускал ногу на носок, вначале на мгновение зависали, а потом, оторвавшись от пятки, шумно шлёпались об пол всей подошвой, оправдывая своё название “шлёпанцы”.

– Господи, вы еще можете думать о еде?! – сделав театральный жест свободной рукой, воскликнула Лариса. Михаил Семёнович нёс на вытянутой руке две обледенелые сосиски.

– Мне, милочка, в отличие от вас на работу надо идти независимо от всяких катаклизмов, – уже в спину быстро удалявшейся Ларисе, парировал Михаил Семёнович.