Волчица и Охотник

Невозможно сказать наверняка, как долго мы были в лесу, но тело у меня болит, словно я ехала верхом целый день или дольше. Имре и Фёрко устраиваются у огня, положив головы на свои мешки с вещами.

Капитан выжидающе смотрит на меня; его единственный глаз не мигает. Когда я не шевелюсь, его пальцы тянутся к топору, и Охотник вытаскивает оружие со странной мертвенной нерешительностью, словно не может точно оценить его вес в своих руках. «Глупо», – мысленно осекаю себя я за такую оценку. Этот мужчина и его клинок закалены и отточены как раз для убийства языческих девушек вроде меня.

Он сокращает расстояние между нами в три длинных шага. Я представляю траекторию взмаха его топора – дугу, которую оружие очертит, чтобы достигнуть моей шеи. Но возможно, я смогу лучше оценить опасность, посмотрев ему в глаза… в глаз. Уголок опущен, ресницы отбрасывают лёгкую тень на скулу мужчины.

Не говоря ни слова, капитан упирает рукоять топора мне в спину, прямо между лопатками. Сквозь волчий плащ и тунику под ним я чувствую давление древка, его сокрытую подлость.

Ноги у меня подкашиваются, когда я опускаюсь на землю. Интересно, он чует сдержанную ненависть в том, как я стиснула зубы, или только видит страх на моём побелевшем лице? Интересно, доставляет ли ему удовольствие видеть меня на коленях? Я не дышу, пока капитан не возвращается на свою циновку, а его единственный глаз всё ещё смотрит на меня.

Я должна спать, но мой взгляд то и дело обращается к ножу, закреплённому на его сапоге.

Ночь в Эзер Семе наступает иначе. Ветер стихает, как только садится солнце. Тени обретают причудливые формы, словно обрастая когтями и клыками. Через несколько часов пламя угасает – больше угли, чем огонь, – и я уже не вижу дальше чем на фут. Слышу только тихое сонное дыхание Охотников и шелест мёртвой листвы, где что-то движется за границей деревьев.

Я не могу украсть нож капитана, не разбудив его. Может, я сумею ускользнуть, пока они спят, и скрыться во тьме чащобы.

Стиснув зубы, я приподнимаюсь на локтях, потом на коленях. Вскакиваю на ноги, морщась от боли в усталых мышцах, напрягшихся и изогнувшихся. Я делаю два осторожных шага назад, останавливаюсь, прислушиваясь к чьему-то движению. Ничего. Поворачиваюсь лицом к холодной абсолютной черноте.

Не успеваю я отойти шагов на пятьдесят от лагеря, как что-то цепляется за ворот моего плаща.