Волчица и Охотник

Нас обоих посадили на спину моей белой кобылы. Пехти сидит впереди, сжимая коленями шею лошади. Стискивает рукой её гриву так, что побелели костяшки пальцев. Там, где наши запястья соединены, я чувствую его холодную гладкую кожу – словно его окунули в мутный подёрнутый ряской пруд.

Лес вокруг нас стих. Там, где когда-то разносился треск сухих листьев или едва слышный звук шагов, теперь не осталось ничего, даже шёпота ветра. Моё сердце в смятении, но желудок словно чистый лёд. Думаю, лес показывает мне, как же я глупа, что позабыла свой страх перед чащобой, место которому уступил страх перед Охотниками.

– Волчица, – шепчет Пехти. Его голова откидывается назад, мне на плечо.

– Не надо, – цежу я. – Не говори.

– Знаешь, что с тобой сделают? – настойчиво уточняет Пехти. Его глаз я не вижу, только затылок и кожу на подбородке – всё мраморно-серое, словно лишайник на бревне. – Когда доберёшься до столицы. Король… этот король-безбожник… Нет, не он. Его сын.

Распрямляюсь, силясь сбросить его с себя.

– Ты имеешь в виду принца?

У короля куча бастардов и только один законный сын.

Мы зовём его Чёрным Принцем – эпитет, больше похожий на элизию, миг тишины между вдохами. Мы в Кехси знаем о нём так мало – только что он отпрыск давно умершей ненавидимой в Ригорзаге королевы-иноземки. Небольшое упоминание в народной песне, которую мы называем «Песнью Пяти Королей».

Первым пришёл Король Иштван. Плащ его бел точно снег.

Следом был сын его, Тудор. Пламя на Север принёс.

После был Геза, он – третий.

С длинной седой бородой.

Янош – король наш последний… Сын его – Фекете, принц.

– Нет, не принц, – бормочет Пехти. Побелевшая от холода борода завивается. – Его другой сын. Истинный сын. Нандор.

Втягиваю голову в плечи. Вот уже второй раз я слышу это имя. Помню тень, покрывшую лицо капитана, когда Пехти упомянул Нандора ранее. Бросаю на него взгляд. Его конь идёт в нескольких шагах впереди, окутанный туманом, – просто чёрное пятно в серой мгле.

– Нандор, – повторяю я, и мою кожу покалывает.

 – Что же он собирается со мной сделать?

Рот Пехти беззвучно открывается и закрывается, словно у карпа, выброшенного на берег реки. Он наклоняется через бок коня, и его рвёт; кровь и желчь забрызгивают дорогу.

Перед глазами у меня рябит. Его запах хуже всего на свете, хуже чем даже его липкие прикосновения и нездоровый блестящий румянец, хуже даже чёрного пятна влаги, просачивающейся сквозь самодельные повязки из сухих листьев и мешковины на плече.