Волчица и Охотник

Это сказание мне понравилось, и я часто просила Вираг рассказать ещё раз, но почти всегда она отказывалась. Мне понравилось, что даже при всей своей силе и славе Вильмёттен тоже был одинок. Лелея горькую едва живую надежду, я взобралась на самое высокое дерево, какое только нашла за пределами Кехси, пытаясь разглядеть отблеск ярких огненных перьев.

– Легенда о туруле – источник нашей магии видения, – говорю я Гашпару, проглатывая горечь воспоминаний. – Проявление магии Иштена. Этой силы жаждет король?

– Он уверен, что только так он сумеет одолеть Мерзан.

С помощью магии… – Гашпар скривился, произнося это слово, – он мог бы предугадывать каждый их шаг заранее. Какой дорогой пойдут их солдаты, как устроить на них засаду по пути. Где проходят их пути снабжения и как их отрезать. Отец узнает их военную стратегию прежде, чем бей даже поднимет перо, чтобы подписать приказ.

При одной мысли о туруле как об оружии в кровавой войне короля, у меня внутри холодеет. И что хуже, я понимаю, что это значит для Кехси.

– Вот почему ему нужна была видящая.

Гашпар кивает, и я вижу, как он с отвращением хмурится. То священное отвращение, которое их бог велит им испытывать каждый раз, когда они говорят о языческих мифах или о возможной пользе волчиц.

– Он верит, что Сила видящей поможет ему сдерживать армию Мерзана, пока он не найдёт турула.

Гнев вскипает в моих жилах с такой силой, что я сама изумлена. Старое воспоминание и покой, который оно дарило, развеивается, и что-то чёрное вьётся по его краям.

– Король всячески демонстрирует, как сильно ненавидит язычников, и вместе с тем жаждет нашей нечистой магии. Он – лицемер.

Гашпар опускает взгляд, разглядывая свою рану. Кровь стекает по его доломану, и в его единственном глазе отражается такая беспомощность, что я ощущаю укол жалости.

Изгоняю это неуместное чувство так быстро, как только могу.

– Да, – наконец отвечает Гашпар. – Каждый день он молится Крёстному Жизни, чтобы тот простил его за эту двуличность.

До этого мига он говорил о Барэнъя Яноше как о короле, великом и устрашающем правителе Ригорзага, чьи руки обагрены кровью язычников. Но сейчас он говорит о Барэнъя Яноше как об отце – о человеке, которому доступно искупление. Это не должно трогать меня. Напротив, я должна испытывать желание воткнуть нож в его здоровый глаз… но вместо этого у меня сжимается в груди.

Гашпар всё ещё разглядывает свою рану, и в тот миг я вдруг понимаю, что он собирается сделать.