Волчица и Охотник

– А Крёстный Смерти?

У нас в лесном селении мы мало знаем о патрифидской вере, но я рада, что знаю достаточно, чтобы его подколоть.

– Ты не понимаешь. Есть только один бог – две половины одного целого. Крёстный Жизни – податель милосердия, Крёстный Смерти – вершитель правосудия. И справедливость, и милосердие имеют своё место, и я знаю, что Крёстный Жизни даровал бы милосердие и тебе, и тебе подобным, если бы вы пожелали изменить свой образ жизни.

– Две стороны одной медали, – говоря это, кручу в пальцах отцовскую монету, очерчивая непонятные мне выгравированные символы.

Язык Йехули на одной стороне, язык Рийар – на другой. Гашпар, не мигая, наблюдает за мной. – Твой бог может оставить своё милосердие при себе. Может, это тебе стоит попросить меня о милосердии, раз уж ты обрёк нас обоих на бой с чудовищем.

– Я не мог проигнорировать их мольбу о помощи. – Гашпар качает головой, словно моя сдержанность ужасно его разочаровывает. – Я принял обет Охотника. А даже если б не принял… это – правильный шаг.

Ох уж это Охотничье благородство. Вспоминаю, как он не стал раскрывать свою личность, как спокойно встретил упрёки и наглость Койетана, и это снова меня злит. Какой смысл в силе и власти, если отказываешься от любой возможности ими воспользоваться?

– Я устала от этого благородного Охотничьего притворства, – говорю ему я. – Ты – принц. Вот и веди себя как принц.

– Тебе бы очень это не понравилось.

– Почему же?

– Потому что я заткнул бы тебе рот и связал бы тебя за то, что ты разговариваешь со мной так.

Чувствую, как во рту пересохло. Как же глупо относиться к нему как к знакомому, как к союзнику, словно он кто угодно, только не Охотник. Напоминаю себе, что он был слишком юным, чтобы забрать мою мать.

Но ведь мог и забрать.

– Это твои понятия о справедливости? – мрачно спрашиваю я.

– Не мои, волчица. Но, возможно, таковы они у короля. – Он говорит легко, но вижу, как меж его бровей залегла складка. – И как ты заметила, я всё ещё не затыкал тебе рот.

«Кира?й Иш Сентше?г». Я вспомнила слова, которые выпалил Пехти, когда топор Гашпара навис над ним. Напрягаюсь, пытаясь вспомнить: королевская власть и божественная – двойное лезвие, разрубающее языческую плоть. Гашпар скидывает шаубе и прислоняет топор к стене шатра. Укладывается на серебристую коровью шкуру, лицом к огню, а не ко мне.

Смотрю на чёрные очертания его тела, на свет, собирающийся в складках его доломана.