Волчица и Охотник

Руки у меня должны быть связаны, но Койетана не видно, поэтому я насаживаю кролика на палку и подвешиваю над огнём. Отступаю на несколько шагов, прикрыв лицо согнутой в локте рукой, но от света и тепла у меня всё равно слезятся глаза. Такой костёр будет согревать деревню всю зиму в степи, где ночи могут быть такими же холодными, как Калева. Чувствую укол удовлетворения, когда вспоминаю, что это – священное пламя Принцепатрия, а теперь оно используется, чтобы язычница наполнила себе брюхо.

Приседаю возле шатра Ханны, чтобы съесть своего кролика.

Бросаю собаке печень и сморщенное багровое сердце. Разрываю жирное тёмное мясо руками и проглатываю хрящи, не разжёвывая. Мне как-то доводилось высасывать мозг из кроличьих костей, в разгар одной из наших самых скудных зим, но сейчас я не в таком отчаянном положении.

Покончив с кроликом, облизываю пальцы и достаю отцовскую монету. Сколько раз я очерчивала пальцами выгравированные символы, пытаясь понять их смысл – словно голодный, пытающийся выдоить молоко из камня.

С одной стороны был выгравирован профиль короля Яноша, с его царственным носом и пышными усами. Пытаюсь обнаружить сходство между лицом Гашпара и позолоченным изображением лица его отца, но не нахожу, а потом сама же злюсь на себя за то, что уделила ему столько внимания.

– Это – форинт?[3 - Форинт – денежная единица Венгрии.]

Вздрогнув от неожиданности, поднимаю взгляд. Доротъя стоит от меня на безопасном расстоянии вытянутой руки. Её волосы собраны сзади под красным платком.

С огромным интересом она смотрит на мою монету, и я стискиваю ту пальцами. Горло сжимается.

– Не знаю, – отвечаю я. Стыдно признаться, что я совершенно незнакома с денежными единицами Рийар. Когда король ещё собирал дань с Кехси, мы платили ему кованым серебром и кроличьими мехами, навьюченными на спины коней Охотников. – Она золотая.

– Тогда это арэнъя, – говорит Доротъя, вытянув шею, чтобы лучше разглядеть. В её глазах загорается блеск надежды, отчего я испытываю и подозрение и печаль.

 – Стоит две дюжины серебряных, может, даже больше. Я видела золотую монету лишь однажды.

Хмуро смотрю на неё, ожидая какого-нибудь злого замечания. Жду, когда она обвинит меня в воровстве или ещё каком языческом грехе. Но женщина лишь задумчиво смотрит на меня, подперев рукой подбородок.

– Долгое время у нас здесь вообще не было монет, – говорит она. – Потом, несколько лет назад, пришли купцы из Кирай Сека и скупили все наши шкуры, рога и шерсть.