Волчица и Охотник

– О чём ты?

– Если ты пытаешься заставить меня сожалеть о том, что я сделала, – тебе уже удалось, – огрызаюсь я. – Как это по-Охотничьи, позволить себе сдохнуть от заражения крови только лишь затем, чтоб доказать свою точку зрения.

– Я не собираюсь умирать, – отвечает Гашпар, но в его голосе слышится горечь. – И мне нечего доказывать неблагодарной волчице.

Его слова падают на мои плечи так же холодно, как снег.

– Ты сердишься, что я не бросилась к тебе в знак благодарности? Я рада – что я не дитя Патрифидии, но Койетан был чудовищем.

Он заслужил смерть.

– Не мне решать, заслуживает ли человек смерти.

– Но кому же, как не тебе? – Гнев скручивается во мне после двух долгих дней молчаливого раскаяния. – Ты можешь прятаться в своих одеяниях Охотника, но ты всё равно принц.

– Довольно, – осекает меня Гашпар. В его тоне я слышу оскал. – Койетан был прав – ты погубишь нас обоих. Ты считаешь, что Охотники праведны, но ведь это ты пыталась перерезать горло человеку, потому что его люди грубо и пренебрежительно относились к язычникам и Йехули.

Разве волчиц не учат, что иногда лучше спрятать когти?

Кровь пульсирует, а щёки у меня горят так, что я почти забываю, что мы вообще стоим на снегу.

– Это всё, чему меня учили, Охотник. Всю мою жизнь. Терпеть чужое пренебрежение, проглатывать мою ненависть. Согласен ли ты с тем графом, который велел тебе оставаться дома, или с придворными, которые воротили от тебя нос? Если да… что ж, тогда ты, пожалуй, самый глупый принц на свете.

Все эти разговоры о покорности и послушании – ради их блага, а не твоего. Ведь не нужно прикладывать усилий, чтоб сбить тебя с ног, когда ты уже стоишь на коленях.

Сразу могу сказать, что зашла слишком далеко. Мой голос срывается, словно камень, брошенный со скалы. Ветер щетинится между нами, воет. Лицо Гашпара затвердело, словно осколок окаменевшего янтаря среди кружащейся белизны.

– И что тебе дало твоё рычание? – наконец спрашивает он. – Койетан бы отрезал тебе язык.

Размыкаю губы, чтобы ответить, и тут же смыкаю. Вспоминаю о шрамах, полосами расчертивших мои бёдра сзади, и о тростниковом кнуте Вираг, дрожащем, словно струна лютни. Вспоминаю синее пламя Котолин и её белозубую ликующую улыбку. Вспоминаю, как лес сомкнулся за спиной, и Кехси исчезла из поля зрения. Я плакала и кричала, когда Охотники забрали мою мать, но это их не остановило.

С усилием сглотнув, тянусь к своей монете и сжимаю её похолодевшими пальцами.