Роспись. Лето

Это очень просто: абьюзированная, накортизоленная жертва ищет дофамина, чтобы вернуться хотя бы в состояние покоя, но вместо этого ее все больше нагружают чувством вины, приучают к алкоголю и сдвигают оценку нормы в состояние неадеквата. Жертва как бы все время находится в чуть-чуть наадреналиненном состоянии, из которого не может оценивать реальность объективно, как бы в наркотическом тоннеле, всегда чуть-чуть во сне. С одной стороны, это постоянное подкрепление связи, а с другой постоянная готовность жертвы к нервному срыву.

Разумеется, жертва в таком состоянии сливает свое напряжение неконтролируемо и достаточно маленького толчка в больное место, а потом ее очень удобно снова сделать виноватой, потому что она и сама собой дико не довольна. Но она не знает, что ей делать – как компенсировать постоянный приход кортизола. И самый простой путь – алкоголь. Получается замкнутый круг. В таком состоянии жертва уже ни на что не нужна, ее обычно вышвыривают за негодностью, находят новую. А у жертвы два пути:

– осознать все и на остатках здоровья начать выбираться,

– катиться дальше в пропасть алкоголя и депрессии

Но еще ни одной жертве не удалось отомстить.

Самое большое, на что она способна – освободиться. Но даже это удается немногим. Большинство продолжают зависеть от своего агрессора на расстоянии, боясь встретиться с ним.

***

– Ты сказала, что он спаивал тебя?

– Ну-у… Вот да. Он хотел выгрызть из меня серединку и выбросить. Но что-то внутри ему мешало. Короче, не смотря на все это, я почувствовала рядом с ним свою силу как художник.

Я больше не боялась быть собой. Мама отдала меня в художку, но она требовала, чтобы я рисовала только натурализм.

А я хотела в живописи звука, эмоции, чувства. Короче, мне всегда нравился экспрессионизм, а она любила малых голландцев. Я научилась писать натюрморты, как малые голландцы, но мне было в этом тесно. А когда я пыталась быть собой, мама уничтожала меня отрицанием ценности того, что я делаю. Меня словно кто-то хватал за руку всегда.

С Гариком мне стало наплевать на то, что думает мама. У меня внутри словно разгорелось большое теплое солнце. И это солнце настолько согревало меня, что давало силы противостоять Гарику. Я стала меньше плакать на его «воспитательных беседах», мы стали чаще просто сраться. А в какой-то момент мы стали больше друзьями, чем любовниками. Я не могла ему простить его ор и жестокость, с каждым разом желание секса становилось меньше. Он злился.