Ледобой

Старый Урач крикнул свое:

– Его душа! Его меч! Быть бою!

Безрод вытянул меч острием вверх. Пусть Ратник молнией войдет в клинок и поразит нечестивца, если он нарушит данное слово.

– Глядите с небес за поединком, могучий Тнир и храбрый Ульстунн! Да не увидят ваши глаза ничего, кроме удовольствия от битвы! Никто не попеняет тебе, громовержец Ратник, и тебе, Отец-солнце, за то, что ваш потомок нарушил клятву! Я все сказал!

Сивый, не снимая рубахи, положил новый порез рядом со старым. Новой крови – новую дорогу.

Когда выбросил пригоршню крови в небо, город взорвался криком радости, а с дуба снялся черный ворон.

Теперешний противник Безрода, неулыбчивый крепыш с грустными, холодными глазами, из гойгов, отдал богам такие слова:

– Метатель молний Воитель, и ты, светлый Отец-солнце, я честно одолею вашего сына в поединке, и пусть не будет в этом обиды! Могучий Тнир и ты, храбрый Ульстунн, вам я посвящу честно пролитую кровь!

– Боян, ты не подаришь своим врагам песню? – Из стана полуночников прилетел могучий голос.

Вблизи еще более сильный. Слушая такой голос каждое утро, вои должны исполняться тонкости души и крепости духа.

– Меня не нужно упрашивать, Брюнсдюр-ангенн! Я и так сделаю это! Жди мою песню и в следующий раз! – Дерзость, и еще раз дерзость.

Безрод ухмыльнулся. Тяжко в жизни дерзким и дурным.

Брюнсдюр густо расхохотался со своего берега. Ушли ворожцы, ушли провожатые, Безрод и гойг остались на плесе одни. Сивый скинул рубаху, и гойг в изумлении попятился, будто увидел змею.

А Безрод поднял руки с мечом в небо и запел:

– Одно лишь помню – меч поймал,

врагов рядами окружен,

и без души на землю пал,

изрядно сталью посечен.

Сколь долго духом был забыт —

мне память ведать не велит,

а как вернулся дух гульной

и просветлел я головой —

со страху обмер, сам не свой!

Водитель воев, где же я?

Чье неживое волшебство

сюда забросило меня?

Где сонм поверженных врагов,

что не сжалел моих боков

в никчемной схватке роковой?

Ведь если я, как таковой,

в суме изметной седловой

везу лишь постных пирогов

для пары крепких едоков,

да турий рог для пития,

одно выходит – баловство

был весь тот праздник бития,

где тьма сошлась на одного…

Гойг начал стремительно.

Меч взмывал и сверкающей молнией падал. Через раз оттнир менял направление удара, отворачивал клинок и бил по глазам. Та самая полуночная уловка, о которой предупреждал Отвада.