Империя мечты

Уж чего, чего, а таким-то внуком всякий возгордится. И что-то такое отдалённо напоминающее отголосок зависти всколыхнулось в королевских тайниках души.

С тех пор, как он, по его разумению, потерял дочь, печаль и тоска, казалось, вселились навсегда в его душе. Правда, принесли ему однажды весть от неё, где сообщала она, что родила сына и дочь. И радость растопила тот холод сердца. Где-то вдали на чужбине росла, развивалась его кровь. Хоть есть чем жить в этом мире жестокости.

Находился он – учёный-философ в тронном зале согласно этикету.

Но не только. Если у всех в душе господствовало такое праздное любопытство, то у него было всё же другое, далёкое от чувств всех пристуствующих здесь. И вот когда впереди всех шествовал этот воин, он всматривался внимательно в черты его и не находил в этом море суровости даже намёка на свою девочку, на свою истинную кровь. Но обрадовался он, когда все в тронном зале узнали, что этот суровый воин вовсе не хан. И опять же тревогой забилось сердце его в ожидании того лица, ради которого собрались даже те (в первую очередь касалось это вот этих чересчур болтливых аристократок), кому и не положено находиться здесь по этикету.

Была от дочери и такая весть, где сообщалось, что сын её – прямой наследник её мужа, то, бишь, отца своего, хана, но не такого уж бесшабашного как отец его, дед его внука, а хана, правителя всё же мудрого и осторожного. И вот там, где-то там за дверями находится он. И вот наконец-то он, так притомивший его сердце в ожидании, входит в тронный зал.

«Даннэт, моя маленькая Даннэт! Моя маленькая девочка, которую я всегда целовал в щёки, когда в тени персикового дерева она посапывала в своей колыбели…» – мысли воспоминанием ли завихрились в голове учёного-философа.

А он шёл медленным, упругим шагом, подчёркивающим его силу и значимость. Шёл – как само воплощение его дочери. Его кровь! Его внук! Никогда он не испытывал в жизни такой гордости как сейчас. И было от чего такому порыву яростного пожара в его душе. Было от чего.

Тишина была в данный миг властителем всей обстановки.

Все ждали не только слов от него, скорее звучания голоса его, ибо воин его незадолго до этого выдал такой грубый тембр, что представилось всем скорее поле брани, а не блеск тронного зала. И вот когда заговорил он, то проявилось у всех совсем другое ощущение…

Конечно же, его истинный мужской голос звучал твёрдо, но всё же не так, как бывает перед какой-либо схваткой. То был голос зрелого и мудрого мужа, но не юнца.