Когда магия покидает мир

Любопытный мальчишка с пристальным вниманием, так свойственным всем маленьким детям, оглядел незнакомую ему женщину и, пробравшись к матери, сообщил громким шёпотом:

– Мама, а у тёти в животе маленький, да? У неё будет маленький?

Крестьянка отвесила своему слишком внимательному сыну крепкую затрещину, а сама, смерив нищенку возмущённым взглядом, проворчала под нос:

– Нищету только плодить… Дармоеды!

Её возмущение разделили немолодые монахини. Чопорно и оскорблённо подобрав подолы своих свободных тёмно-серых одежд, они переместились от нищенки как можно дальше, будто греховной безмужней беременностью можно было заразиться как простудой.

Неистово перебирая проворными пальцами глиняные шарики чёток, квохтали меж собой, осуждающе покачивая головами.

– О, святая Матильда, вы только посмотрите на неё, сестра, до чего же могут опуститься некоторые люди… Ни денег, ни жилья, ни мужа! А как одета, срам Божий?! И беременная?! Да, этому делу и нищета не помеха. Да-да, дурное дело – не хитрое. С таким ремеслом, как у этой бедняжки, один конец… Все они тяжелеют рано или поздно… А отец кто, и самим не ведомо…

Они говорили едва слышно, осеняя себя крестом, больше поучая свою младшую сестру, чем сопереживая несчастной бродяжке.

Одной лишь виновнице было всё равно, что о ней думают и говорят. Она сидела, держась за свой большой живот, на том же месте, где усадил её старик. Сидела, подобрав закоченевшие грязные ноги, обутые в тяжелые деревянные башмаки. На ней не было чулок, да и подол у платья был изорван так сильно, что тонкие, не по-крестьянски, лодыжки выглядывали ну просто оскорбительно.

Прихватив подбородком коротенький лёгкий плащик, наброшенный на плечи, низко-низко опустив голову, женщина почти беззвучно плакала от боли, от унижения и стыда.

Никто, кроме старика, не видел, как она просилась у трактирщика переночевать на полу у очага. По случаю ярмарки все ближайшие к городу трактиры и ночлежные дома забиты были до отказа, шагу не ступить.

Хозяин и слушать не стал: под свист и смех тех, кто вольготно устроился за столами, её с пинками прогнали на улицу.

Служка, разносивший кружки с пенным пивом и пряным элем, поддал ей, уже упавшей, носком башмака аккурат по животу, крикнул:

– В канаве твоё место, тварь!

И теперь вот поднявшаяся снизу живота боль от мощного, со всей силы, удара никак не хотела проходить.

Никто не знал обо всём этом, не знал и о том, что не ела она уже почти два дня, а в тепле не спала и того больше.