Придворный

После смерти папы ходил слух, что именно фра Мариано принял его последнюю исповедь. Он действительно говорил о некой «благодати безумств», якобы почивавшей на нем: «Когда я прикасался к вам, еще такому нежному, только родившемуся, я этим касанием говорил вам о благодати безумств, так что без меня у вас их не было бы и без них вы никогда не получили бы поста капитана республики и войска и не могли бы даже просто вздохнуть» (из его письма к Лоренцо II Медичи, 1515).], приобретем душу; а это немало.

Такая игра вызвала много смеха, и не было никого, кто удержался бы сказать что-либо. Один говорил: «Давайте я буду одержим тем, о чем думаю», другой: «А я – тем, на что смотрю», третий: «А я уже безумен от любви», и иное подобное.

IX

Тогда фра Серафино[51 - Монах-доминиканец, любимый шут мантуанской маркизы Изабеллы, который, часто навещая Урбино, иногда оставался здесь надолго.], подсмеиваясь по своему обычаю, сказал:

– Эта игра слишком долгая; а если хотите хорошую игру, давайте пусть каждый выскажет свое мнение о том, почему почти все женщины ненавидят мышей и любят змей; и увидите, что никто не отгадает, кроме меня; а я узнал этот секрет необычным способом.

И он принялся было за свои россказни, но синьора Эмилия велела ему молчать и, минуя даму, сидевшую рядом, подала знак Унико Аретино, следующему по очереди. Тот, не заставляя себя просить дважды, сказал:

– Мне хотелось бы быть судьей, имеющим власть любыми пытками выведывать правду у злодеев, чтобы открыть обманы одной неблагодарной, у которой глаза ангела и сердце змеи, а язык никогда не бывает в согласии с душой, которая, выказывая притворное и ложное сострадание, ни о чем другом не помышляет, как только анатомировать сердца[52 - Объектом этой речи является герцогиня Элизабетта, страстную влюбленность в которую Аккольти усердно изображает.

Выражения, которые могут показаться недопустимо вольными, на самом деле вполне укладываются в канон любовной лирики «сладостного нового стиля», прекрасно знакомой всем присутствующим. Аккольти отчасти заимствует свои обличения и хулы у Петрарки, рассчитывая на то, что их источник известен и самой герцогине, и окружающим. «Душа медведицы, тигрицы, кроткий зверь / В подобье ангела, но с видом человека, / Меж страха и надежд, меж слез и смеха / Играет мною…» – говорит поэт о Лауре, своей «милой врагине» (Канцоньере. CLII; пер. мой – П. Е.).].