Сестры Эдельвейс

Так что Биргит вслед за отцом поплелась наверх, не сказав больше ни слова…

Слушая рассуждения герра Шмидта – истинная Германия не в духе времени – Биргит почувствовала, что больше не вынесет. Всю неделю она наблюдала, как Франц Вебер обучается искусству ремонта часов, обнаруживая ловкость, какой у неё никогда не было. Возясь с крошечными механизмами и хрупкими инструментами, он виновато улыбался отцу, и Манфред убеждал его, что он отлично справляется, а Биргит по-прежнему не замечали.

Она выскользнула из душного салона, окна которого были закрыты, чтобы пожилые гости не простудились, и сбежала вниз по ступеням к боковой двери, ведущей во двор.

– Куда ты, ради всего святого, собралась?

– Просто прогуляться.

– Прогуляться?

Никто из них никогда не гулял по вечерам, тем более теперь, когда шумных банд в коричневых рубашках стало больше, о чём предупреждал отец.

– Я на минутку, – ответила Биргит, быстро застёгивая пуговицы.

– Биргит…

– Скоро вернусь, – пообещала она и выскользнула за дверь, прежде чем Иоганна успела сказать что-то ещё.

Вечерний воздух был полон осенней прохладой, вершины гор, окруживших город, уже покрылись снегом. Низко опустив голову и обхватив себя руками, Биргит шла по Гетрайдегассе. Она не знала, куда идёт; правда заключалась в том, что идти ей было некуда. Магазины уже закрылись, идти в кофейню одна она никогда бы не решилась.

Биргит брела по мощёной улице, пока она не сузилась и не перешла в Юденгассе, еврейский переулок, где в Средние века находилась синагога, пока всех евреев не выгнали из города. Биргит знала эту жестокую историю – как еврейскую общину обвинили в Чёрной Смерти, как их сожгли живьём в этой синагоге, а потом здесь обосновались другие евреи, но их выгнали, и они не возвращались триста пятьдесят лет.

Даже теперь в Зальцбурге были синагога и маленькая еврейская община, хотя Биргит не знала ни одного еврея, кроме точильщика ножей и Макса Рейнгардта, основателя Зальцбургского фестиваля, и то с последним не была знакома лично. Но она знала, что многие ненавидят эту нацию, хотя не понимала, почему. Это было одно из явлений мира, которые просто были, и всё, и можно было только пожать плечами и продолжать жить, потому что больше ничего не оставалось.