Фимочка и Дюрер. Вне жанра. 3-е издание. Исправленное.

Назавтра Курва устроила разборку, искала зачинщиков. Она их, точнее, даже не искала. Сразу назвала мою фамилию и выставила перед всем классом, у доски. Я хорошо помню первое предательство своей жизни, этот день.

Это она зачинщица?! – спросила Курва у класса.

Все молчали. Ни один пацан не признался, что это они увели нас с уроков. Я тоже молчала, давая возможность пацанам набраться духу и признаться. Курва сидела на задней парте, а я стояла у доски и, сглатывая слезы, с ненавистью смотрела на синие с начесом рейтузы меж ее вечно несдвинутых ног.

Мальчишки так и не признались. Потом они выросли и нашли меня в Одноклассниках. Я была рада.

После выпускного Курва вдруг заплакала и сказала: почему-то мне именно с тобой очень жаль расставаться. Мне было не жаль расставаться с ней, но жаль ее в тот момент было. Наверное, потому что из ее маленьких колючих глаз текли слезы.

Через три года одноклассники написали мне, что Курва умерла.

И какой был смысл не любить ее?

***

Сотрудница с завидной периодичностью какую-нибудь пакость коллегам делает.

И что интересно, никогда не повторяется.

– Да что ж ты за человек такой? – говорю. – Недели не проходит, чтобы не нагадила, и каждый раз по-новому!

– Я человек верующий, на исповеди каждое воскресенье хожу, – объясняет. – Батюшке, по-твоему, интересно одно и то же слушать?

***

Когда мне должны были первый раз принести сына на кормление в роддоме, я волновалась. Причесалась тщательно и губы накрасила.

Очень понравиться новорожденному хотела… Он, наверное, тоже ехал в тележке и думал: интересно, какая у меня мамашка?

А ведь до сих пор не знаю, что думает, когда на меня смотрит.

***

И смешно и стыдно одновременно. Больше стыдно, хотя ничего плохого не сделала. А как вспомню – жаром изнутри обдает.

Приехала провинциальная вчерашняя школьница в Тарту. Я, то есть. Комплексов больше, чем килограммов, при том, что килограммов тоже немало. На второй лекции великий Лотман про декабристов рассказывал, книгу Окуджавы упомянул о них…

Подхожу в перерыве.

Во рту пересохло от волнения. Близко вижу уставшие иудейские глаза Юрия Михайловича. Несколько раз сглатываю что-то в пересохшем горле и, наконец, задаю вопрос:

– А где роман Окуджавы найти?

Мол, я тоже знаю, кто такой Окуджава. Мол, он же опальный, мы-то с Вами, профессор, это знаем, да?

– В библиотеке, коллега, – отвечает мне Лотман спокойно.

А как будто по носу щелкнул.